Пламенев. Книга 14 - Сергей Витальевич Карелин

Птиц на острове было много, но они меня не боялись, не зная, надо думать, что такое человек. Чайки садились на обломки в двух шагах и наблюдали за мной.

Вирр ходил за мной, пока мог, потом ложился. Тихо, без жалоб. Агата ходила молча и все, что я переворачивал, переворачивала следом, не спрашивая, что мы ищем.

Когда опустилась ночь, не особо мешавшая моим глазам, но скрадывавшая грани, расстояния и текстуры, я перестал искать и стал просто смотреть на остров. Пытался хоть как-то представить, как он выглядел, когда здесь жили.

Вид с края был такой, что у меня перехватило дыхание, хотя море я видел не одно и не раз. Не потому, что красиво, хотя и красиво тоже было. Потому что меня не покидали мысли о том, что те, кто жил тут когда-то, вероятно, считали, что будут наслаждаться этим видом до скончания времен. А теперь от них остался только голый камень да одна стальная скоба.

Так все, похоже, и проходит. Род масштаба галактики, сила, от которой раскалывалось небо. Но всего полвека, и все. Пустота.

Под утро накатило. Я остановился прямо посередине плоской площадки горы и начал вскрывать камень Крушителем. Углубился на двадцать метров, на пятьдесят, на сто…

Сплошной камень. Без пустот, без кладки, без единого стыка, и духовное зрение подтверждало это на каждом метре. Я рыл дальше: остановиться было труднее, чем рыть.

К рассвету яма уже была почти полкилометра в диаметре, а на дне ее лежал тот же камень, что и на поверхности. Я выбрался из нее и сел на край.

«Что ты ищешь?» — спросила Агата.

— Не знаю. Что-нибудь. Хоть что-нибудь, что здесь оставили.

«Ничего не оставили».

— Вижу.

«Тогда зачем?»

— Потому что больше ничего не остается. — И это вся правда, что у меня была.

Она не ответила. Постояла еще, потом пошла вниз, к Вирру.

Солнце вставало из моря. Я дошел до края обрыва над восточной бухтой, сел на камень, свесив ноги над сотней метров пустоты, и опустил руки. Здесь мог вырасти я сам. Именно здесь, на этой вершине, когда обломки под ногами были домами, в которых горел свет.

Бегать мальчишкой по этим камням, когда они были ступенями. Смотреть из окна на эту воду. Ждать весны, когда со всех сторон горизонта пойдут корабли на сбор, а взрослые будут делать вид, что им это важно.

Все звали бы меня по имени, потому что фамилия здесь была у всех одна. Отец учил бы меня тому, чему учил его дед. И не нужны были бы мне наставления Звездного, и Вирра бы не было…

Вот это последнее меня остановило. Не было бы Вирра, Наташи, Агаты, Миши, Артема, Яна, Нины. Не было бы всего, что случилось со мной, а случилось, если разобраться, очень немало. И это все сделало меня мной.

Так что, пожалуй, я не хотел бы отказываться от этой жизни. Но хотел бы, чтобы та, другая жизнь была возможна для другого меня. Эгоистично? Жадно? Возможно. Но, думаю, в данном случае я имел право быть жадным.

Хотя… а почему я вообще делю? Да, допустим, другая жизнь — это понятно. Но «другой я»? Если задуматься, какой в этом был смысл? Не Александр Пламенев, а Александр Ясенев?

Ясеневы. До этой минуты я носил это слово с собой, будто хрупкую вещь, которую велели сохранить. Письмо, знак, планета на карте — все это принадлежало кому-то, кто умер раньше моего рождения, а я был при этом сторожем.

Пламенев был лишь неудавшейся версией Ясенева. Так, что ли? Нет, конечно нет. Но и наоборот тоже было неверно. Не существовало отдельно Пламенева и Ясенева. Это все был я.

Эти обломки были мои. Этот остров был мой. Все это было мое и больше ничье, и все это не стало моим только что. Оно всегда было. Было со мной. Было… во мне.

Чара раскрылась за миг. Без подготовки, как и прошлая, и раскрылась снова вне тела. Но на этот раз под стопами: там, где они упирались в камень, что-то повернулось и вошло в этот камень, будто пробилось в него корнем.

Хотя… нет, не в камень. Корень прошел скалу насквозь и не остановился. Он прорастал в сам в мир, минуя почву острова и саму планету. В само место, где был я, в воздух над ним, в свет заката, во все, что здесь было.

По щелчку пальцев, потому что сам так решил, я стал здесь своим. Кончился гость, кончился беглый с чужими бумагами, кончился сторож чужого рода. Остался тот, кто стоит здесь и сейчас и имеет на это право. И мир ответил на это единственным способом: принял меня.

Воздух над обрывом стал мне опорой. Камень — тоже. Ветер с воды, закат, соль на губах — все это. Встань я сейчас и шагни за край, точно не упал бы. Не потому, что полетел бы. Здесь просто не было места, где я мог бы не стоять.

Исток по-прежнему давал заземление Духа, и от него ничего не убыло. Но эта, одиннадцатая Чара давала другое. Меня самого. Мою основу. Мои корни. Все их и каждый.

В груди вдруг стало тепло. Искра, потухшая до незаметности, исцелив меня от заражения черным Духом, на возвращение которой я перестал надеяться, вспыхнула снова, раздутая открытием одиннадцатой Чары. Пока что малая, с горошину, но куда более тяжелая и… моя.

А еще не особо ярко, но очень настойчиво и старательно пышущая чистым Эфиром. Немного подумав и до последнего сомневаясь, что такое возможно, я раздул искру Духом, и Эфир в ней распространился наружу, окружив мое тело.

По сути, это была просто пленочка из энергии Магов стадии Зарождения Звезды. Я не мог и надеяться на то, чтобы применять Эфир в бою. Но покрытие тела Эфиром и объем энергии внутри этой пленки могли помочь мне создать видимость того, на что я не мог и надеяться. Сферы.

Имитировать Круги уже было абсурдно. Моя сила на одиннадцати Чарах в разы превышала даже Мага Девяти Кругов, а в мире второго эшелона и Восьмые находились под присмотром. Следующим шагом должна была стать имитация Сферы, но, как Практик, я не мог сымитировать Эфир.

До этой минуты. Больше не раздумывая, закрыл глаза и схлопнул пять оставшихся Колец в одно, а затем разорвал резонанс с Ладой и Лелей, державшийся