Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Ступайте все по местам, — махнул рукой Келлер. — Работу никто не отменял.

Мы с Кузьмой вышли от немца уже в сумерках. Кузьма молчал до самой нашей избы и только у крыльца придержал меня за рукав.

— Я уж думал, Васька, и меня в воры запишут, — шепнул он. — А ведь это Прохор, ей-богу, больше некому.

— Думать можно что угодно, — ответил я. — А доказать нечем, и немец это понимает.

Кузьма вздохнул, потоптался на крыльце и ушел в избу греться.

Мне вспомнились трясущиеся пальцы Прохора над замком, когда немец велел достать штоф. Прохор любил выпить, и в госпитале это знали все. Только к стенке его этим не припрешь. Оставалось надеяться, что теперь у нас наступит тишь да гладь.

* * *

Неделя после сыска прошла спокойно. Келлер строго держал порядок, и штоф с вином теперь стоял у него в избе.

Днем я менял повязки и поил раненых хвоей. Вечером Кузьма раскладывал по мискам капусту. Мужики уже сами пили хвою, хоть и морщились.

Теперь я просил у немца вино по всем правилам. Я называл больного, а потом говорил, что с ним и на что пойдет вино.

— Рубленому перевязка, Иван Федорович. Края раны подсохли, но промыть ее надо до чистого. Полчарки хватит.

— А вчера ты на него сколько брал? — Келлер поднял на меня глаза.

— Вчера не брал, вчера я рану только смотрел. Повязка была чистая, и трогать ее было незачем.

— Вот это гут, Вассили, — немец достал штоф и лично отмерил вино. За каждой полчаркой он вел учет и при этом выговаривал вслух имя больного. Спорить же и переспрашивать он как-то не спешил.

На крыльце у немца я столкнулся с Прохором. За неделю подлекарь осунулся и ходил хмурый. Он покосился на мою плошку и скривился.

— Ишь ты, голубчик, у немца теперь в любимчиках ходишь, — процедил он. — Гляди не расплескай.

— Не расплескаю, Прохор, — ответил я. — Мне его на рану нести, а не в рот.

Прохор фыркнул, но дорогу уступил.

Пока такой порядок работал, хотя бегать к немцу за каждой полчаркой было неудобно. Меня смущало другое. А вдруг раненого ночью привезут, тоже будить Келлера или опять замок обухом сбивать?

Мне нужен был свой набор, личная аптечка, если выражаться современным языком. Хватило бы отдельного ланцета, чистого полотна и фляги вина под рукой. Вопрос был в том, где такое добро взять.

Вечером я поделился этой мыслью с Кузьмой. Тот почесал в затылке.

— Эко ты, конечно, мудрено придумал, Васька. Да только кто ж нам это доверит? Это у немца куча инструментов с собой, а у нас… Мы люди простые, что дадут, тем и работаем.

— Подождем, Кузьма. Немец добреет, когда видит пользу.

Прохор тоже наведывался к Келлеру, и однажды я застал его там.

— Батюшка, мне бы пару чарок всего, — Прохор заискивающе улыбнулся. — Больной у меня кашляет, грудь ему прочистить надо. Совсем малость, для пользы дела.

Прохор показал пальцами, сколько именно.

— Чем же ему вино поможет, герр Лобанов? — Келлер стоял у окна и даже не обернулся. — Грудь травяной взвар прочищает, а не хлебное вино. Идите работать.

Подлекарь потоптался у порога, ссутулился и поплелся к себе в избу.

— Третий раз за неделю, — проворчал Келлер, когда дверь за ним закрылась. — То у него кашель, то ломота.

Я ходил за вином, когда в нем была нужда. Прохор ходил, когда выдавался случай, и немец быстро научился нас различать.

К концу недели Келлер пришел в нашу избу с обходом. Он не спеша шел вдоль соломы и у каждого останавливался. Изба за эти дни переменилась.

У речных, которые некогда ослабли, теперь развился аппетит. Кашу они съедали до последней ложки. Никто больше не спал над миской с открытыми глазами.

— Как тебе спится теперь, служивый? — спросил Келлер старика из речных.

— Ночью сплю, батюшка, а днем есть хочется, — ответил тот. — А прежде и ложку до рта донести ленился.

Старик довольно погладил бороду.

Мужики снова переругивались из-за добавки и травили байки.

Один из речных даже вызвался таскать с Кузьмой дрова. Удержать его на соломе удалось только окриком.

Кузьма как раз повел во двор одного из обмороженных. Тот с утра жаловался на живот, и я велел за ним приглядеть.

У рубленого края раны сошлись и подсохли. Келлер долго их разглядывал и одобрительно хмыкнул.

— Болит еще рука, служивый? — спросил немец у рубленого.

— Ноет к ночи, батюшка, а днем терпимо.

От хвои с капустой был толк. Новых синяков за неделю не появилось ни у кого, и раны снова начали затягиваться. Похоже, самое страшное было позади. Цинга отступала.

— Здоров как бык! — Бурый задрал штанину повыше и подмигнул мне. — Гляди, брат, синяки сошли на нет.

На деле от черных синяков у Бурого на колене остались бледно-желтые пятна. Келлер нагнулся и потрогал пятно пальцем.

Потом немец велел Бурому открыть рот и осмотрел десны. Отек с них сошел, и краснота почти пропала. Бурый старательно держал рот открытым и боялся пошевелиться.

— Молодец, Вассили, — немец выпрямился и посмотрел на меня. — Продолжай в том же духе.

Бурый расплылся в широкой улыбке. Соседей по соломе он оглядел гордо, будто похвала была обращена к нему.

— Слыхали, мужики? Немец нашего Ваську хвалит! — заявил он.

Только кашляющий у печи по-прежнему лежал носом к стене. Кузьма уносил от него полную миску.

— Эти двое хвою так и не пьют, Иван Федорович. — Я кивнул на рубленого и мужика с ногой на доске. — Зато капусту едят исправно, и им пока ее хватает.

Мужик с доской сделал вид, что не слышит.

— Капусты для них не жалей, Вассили, — кивнул Келлер.

Келлер уже застегивал кафтан, собираясь уходить. Как вдруг из сеней донесся голос Кузьмы. Кричал он так, что вся изба разом стихла.

— Васька, караул! Обмороженного наизнанку выворачивает!

Я выскочил в сени первым, а Келлер, на ходу запахивая кафтан, шагнул за мной. Дверь во двор стояла открыта настежь, и по ногам тянуло морозом.

Обмороженный стоял на коленях у самого крыльца, и его выворачивало прямо в снег. Кузьма держал мужика за плечи.

— Только до нужника его довел, Васька, а его и согнуло, — зачастил Кузьма. — Повел назад, а его опять крутит. Уж и нечему выходить, а все никак.

Я опустился рядом на колено. Лицо у мужика посерело, и лоб покрылся испариной, хотя на дворе стоял крепкий мороз.

— Давно