От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
Получилось вполне себе препятствие, пара лошадей даже умудрилась поскользнуться, всадники падали в отвратительную жижу — на окраине многотысячного лагеря чисто быть не может по определению, люди, лошади, все они гадят тоннами каждый день, так что купаться во всём этом совершенно точно желающих бы не нашлось, — вставали, матерились под смех товарищей, пытались поднять лошадей и вновь залезть в седло.
И вот тут я наконец почувствовал себя не отстранённым наблюдателем, а в некоторой степени участником событий. Вокруг творился хаос, описать который словами просто невозможно.
Дым. Я не ожидал, что его будет столько и что он так слепит, глаза тут же начали слезиться, а в горле как будто кусок наждака застрял. В фильмах про войны XVII–XIX веков после залпов порохового оружия образуется весьма компактное облачко дыма, которое тут же сносит в сторону, не сильно мешая обзору. Хрена с два, оно всё продолжало висеть над лагерем полупрозрачной белёсой пеленой, ограничивая дальность прямого взгляда двумя-тремя сотнями метров. Дым въедался в одежду, оседал горьким налётом на языке, а каждый вдох отдавался неприятным жжением в груди.
Трупы везде. В основном русские, хотя и польские тоже нет-нет да и попадались. Они валялись вповалку, часто сжимая так и не выпущенное из рук оружие, с разбитыми головами, порубленными туловищами. Кто-то ещё пытался шевелиться, кто-то стонал, кряхтел, подавал другие признаки жизни, и, что самое страшное, всем остальным на эту картину было плевать.
Только один из немецких охранников по жесту Пауля спрыгнул на землю, вытащил из ножен длинный кавалерийский палаш и принялся спокойно и деловито добивать раненых. Видимо, чтобы в спину никто случайно нам не пальнул.
От такой нечеловеческой рациональности у меня к горлу подкатил ком, я натурально почувствовал, как съеденное ещё ночью вяленое мясо попросилось обратно «на волю».
— Пауль, может, не нужно убивать всех? Я же говорил, мне нужны пленные, чтобы потом использовать их в походе на Москву.
— Ваша королевская милость, поверьте опытному солдату, прошедшему не одну кампанию, — видимо, моё лицо к этому моменту было уже достаточно зелёным, чтобы вызвать снисходительную улыбку опытного в таких делах Пауля, — эти пленные уже никуда не пойдут отсюда. После того как по тебе копытами прошлась гусарская хоругвь, самое милосердное, что можно получить, — это удар клинком, обрывающий мучения.
Глава 10−3
Меж тем сражение всё ещё продолжалось. Где-то впереди палили — то ли наши, то ли русские, то ли все подряд во все стороны — из мушкетов и пушек, сгущая пороховую завесу над полем. В этом дыму метались тени: кто-то бежал, кто-то падал, кто-то полз, где-то на границе видимости куда-то скакали целые конные отряды непонятной принадлежности.
— К чёрту всё! — Я сумел как-то «проглотить» подступивший к горлу ком и, немного сориентировавшись, задал новый вектор движения. — К шатрам! Кто возьмёт Шуйского в плен, одарю по-королевски!
Забавно, но никаких угрызений совести после того случая со стычкой с разбойниками, когда мне пришлось убить своего первого живого человека, я вообще не испытал. Ни тебе бессонициы, ни кровавых мальчиков в глазах, ни желания напиться или хотя бы Достоевского полистать. Возможно я все еще подсознательно считал происходящее вокруг не настоящим спектаклем, разыгрываемым для одного зрителя, а может просто местные понятия о морали начали проникать в сознание попаданца быстрее чем я мог бы это себе представить.
Я привстал немного на стременах и зажатым в руке пистолем — оружие, даже если не предполагалось его использовать, как-то успокаивало — указал в глубину лагеря, туда, где над беспорядочным морем телег и палаток торчало несколько богатых, крытых цветной тканью верхушек.
Вот она. Главная цель, ради которой мы всю ночь и ползли по чёрным лесам с обмотанными копытами.
Гусары, почуяв настоящую добычу, принялись рубить противника ещё более активно, тем более что сопротивления русские обозные уже практически не оказывали. Крылатых шляхтичей тут можно понять: одно дело — рубить безымянную тыловую шваль, и совсем другое — взять «за цугундер» воеводу. За такого и выкуп положен, и слава, и королевская милость. Личная заинтересованность в этом деле работала надёжнее любого приказа.
Мы двинулись следом, держась чуть позади ударного клина, вроде как уже по «безопасной территории», хотя, конечно, безопасной она была очень условно. То и дело из-за очередной телеги или палатки нам наперерез пытался выскочить очередной обезумевший от страха бедолага, и тут надо признать, моя охрана каждый раз отрабатывала достаточно чётко, устраняя потенциальную угрозу ещё «на дальних подступах».
Из-за перевёрнутой телеги — одна из лошадей, которая была впряжена в телегу, в этот момент сучила ногами, лёжа на земле с распоротым брюхом, вторая пыталась дёргать в сторону изо всех сил, но сдвинуть всю конструкцию не могла — прямо нам наперерез выскочил мужик.
Здоровенный, бородатый, в сером стрелецком кафтане и шапке-колпаке, с бердышом в руках и совершенно пустыми, безумными глазами. Не думаю, что он пытался на нас напасть, скорее просто бежал куда глаза глядят, совершенно потеряв связь с реальностью. Но бежал он прямо на охраняемого королевича, а для Пауля этого было более чем достаточно.
Немец принял его на свою скьявону коротким, экономным движением, вообще, кажется, без замаха, просто подставил клинок на траекторию движения стрельца и быстро ткнул, слегка свесившись из седла, а мужик фактически сам насадился на остриё.
Стрелец как-то странно вскрикнул, сложился пополам и повалился под копыта, так и не выпустив свой бердыш. Всё заняло буквально секунду-две, я только успел дёрнуть рукой со всё ещё зажатым в ней пистолем, но в «огневой поддержке» уже и потребности не было.
А вот второй раз всё получилось чуть иначе. Уже на подходе к центру лагеря, где нас ждали самые главные трофеи, обойдя какое-то очередное нагромождение корзин и коробов, мы обнаружили буквально напротив нескольких стрельцов, которые разворачивали на нас небольшую пушечку-фальконет — что она тут делала, в самом «войсковом тылу», я даже не представляю — чуть больше той, что мы взяли в качестве трофея в бандитском лагере.
Я успел заметить, что в руках одного из бородатых мужиков — русских от поляков очень просто отличить было, первые поголовно обладали растительностью на лице, причём чаще всего достаточно густой, а вторые в массе своей брились, оставляя только усы, — имелся дымящийся пальник.
С такого расстояния да картечью весь наш отряд можно было бы снести буквально одним выстрелом.
Вскинул пистолет, немного расслабив руку и позволив телу действовать самому, у королевича Владислава опыта в стрельбе из таких вот пистолей всяко больше, чем у меня, быстро поймал в прицел