Диггер - Александр Науменко
— Не знаю, — ответил я честно. — Может, потому что рядом есть те, ради кого стоит идти.
Она посмотрела на меня. Долго, несколько секунд, которые растянулись в минуту. Потом опустила глаза.
— Спасибо, — произнесла она тихо.
— За что?
— За честность.
Мы помолчали. Где-то над нами прогрохотал далёкий раскат, то ли гром, то ли отголосок чего-то другого, и потолок коллектора ответил мелкой вибрацией, от которой по стенам побежала рябь пыли. Мы оба подняли головы, посмотрели вверх. Потолок выдержал. Пыль осела. Жизнь продолжалась.
Рядом Егор пытался накормить Таню остатками шоколадного батончика. Она отказывалась, мотала головой, пытаясь отдать его Даше, но маленькая девочка уже спала, положив голову на колени матери. Лена тихо напевала какую-то колыбельную без слов, просто монотонный мотив, который странно диссонировал с гулом вентиляции и далеким рокотом, время от времени доносившимся сверху. Этот звук напоминал нам, что мир над нашими головами продолжает рушиться, сгорать и перемалываться в труху, пока мы здесь, в кишках города, пытаемся выгрызть еще один час существования.
Жила поднялся. Его коленные суставы громко хрустнули в тишине. Он посмотрел на часы, потом на нас, и в его взгляде не было сочувствия, а лишь только холодный расчет проводника, который обязан довести груз.
— Всё, хватит рассиживаться. Двигаем.
Мы начали медленно вставать, преодолевая сопротивление затекших мышц. Каждый подъем был маленькой победой над гравитацией и собственным страхом. Я подал руку Ксении, помогая ей подняться, и на мгновение задержал ее ладонь в своей. Она ответила коротким, крепким сжатием, прежде чем отпустить и шагнуть вслед за Жилой в зияющий зев следующего туннеля, где нас ждала неизвестность, пахнущая ржавчиной и застоявшейся водой.
***
Следующий участок пути оказался самым тяжёлым. Коллектор сузился до метра с небольшим в ширину и полутора в высоту. Приходилось идти согнувшись, почти в три погибели, а местами на четвереньках. Рюкзаки тащили за собой, как волокуши. Анатолий, в своих тапках, скользил на каждом шагу, ругался сквозь зубы. Лена ползла, придерживая Дашу перед собой. Девочка, к моему изумлению, ползла ловко и быстро, как ящерица. Её маленькое тело легко протискивалось через узости, недоступные взрослым.
Мать подростка ползла молча, стиснув зубы. Левая нога, та, что хромала, подворачивалась при каждом движении. Её сын полз рядом, касаясь плеча, словно удерживая.
Тощий в очках остановился посреди шкуродёра и замер. Я слышал его дыхание, частое, сдавленное, свистящее. Паника. Он начинал паниковать.
— Эй, — позвал Крот из хвоста. — Дыши. Ровно. Вдох через нос, выдох через рот. Давай. Вдох.
Тощий сглотнул. Вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Дыхание замедлилось.
— Вот так. Теперь ползи. Медленно, спокойно. Ещё два метра, и откроется.
Тощий пополз. Его коленки скребли по бетону, очки болтались на шее, куда он их повесил. Через минуту он выбрался и упал на пол уже в более широком участке, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.
Коренастый выбрался следом, тяжело дыша.
— Всё, братан? — спросил он тощего.
— Всё, — просипел тот.
Ксения ползла за мной. Я слышал, как шуршит ткань куртки по бетону, как её колени скребут по полу, как она дышит, ровно, размеренно, заставляя себя не поддаваться панике. Один раз она тихо охнула.
— Что?
— Ногой зацепилась. Нормально. Иду.
За мной из шкуродёра выполз военный. Он протиснулся молча, экономными движениями, как будто ползал по таким местам каждый день. Отряхнул колени, проверил карманы, убедился, что ничего не потерял. Потом обернулся и подал руку коренастому, который застрял на выходе, упёршись плечом в выступ трубы.
— Тяни, — прохрипел коренастый.
Военный потянул. Ткань куртки затрещала, коренастый выдернулся из узости, как пробка из бутылки, и плюхнулся на пол. Его брат, тощий, лежал рядом, хватая ртом воздух. Лицо синюшное, очки запотели.
— Ненавижу, — просипел тощий, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ненавижу всё это. Тоннели, трубы, бетон. Ненавижу.
— Бетон тебя тоже не очень любит, — пробурчал его брат, растирая ушибленное плечо.
— Это не смешно.
— Я не шучу.
Они посмотрели друг на друга. Тощий снял очки, протёр рукавом, надел обратно. Коренастый протянул ему руку. Тощий взялся и поднялся, покачиваясь. Они стояли лицом к лицу, два разных тела с одной фамилией, один широкий и приземистый, другой длинный и худой, и между ними проходил ток, невидимый, но ощутимый. Братская связь, которая не нуждалась в словах.
За ними из шкуродёра выбралась мать подростка. Она ползла на одной здоровой ноге, подтаскивая левую за собой, и когда наконец выбралась, легла на бок и несколько секунд просто лежала, закрыв глаза. Её сын выполз следом, подсел к ней, положил руку на спину.
— Мам, ты как?
— Нормально, — ответила она привычным «нормально», которое у всех нас давно перестало означать что-либо. — Просто полежу минуту.
Она полежала минуту. Потом встала, опираясь на сына. Лицо белое, как штукатурка, губы бескровные. Но встала. И пошла.
Когда мы выбрались из шкуродёра. Коллектор расширился, потолок поднялся, и я выпрямился, чувствуя, как хрустит каждый позвонок.
Жила проверил дозиметр.
— Ноль-один. Стабильно. Хорошо.
Мы шли. Час за часом, километр за километром. Привалы каждые сорок минут, потом каждые тридцать, потом каждые двадцать. Люди выматывались. Ксения спотыкалась чаще. Тощий в очках дышал всё тяжелее. Мать подростка хромала уже на обе ноги, и сын по сути вёл её, обхватив за талию. Анатолий в тапках стёр подошвы до крови, я видел бурые отпечатки на бетоне там, где он проходил. Лена несла Дашу на руках на отдельных участках, когда девочка совсем выбивалась из сил, а потом опускала, потому что сама уже не могла.
Егор помогал. Он разрывался между Таней, матерью подростка и Леной с Дашей. Подставлял плечо, нёс рюкзаки, поддерживал на трудных участках. Я видел, как он устал. Лицо серое, землистое, губы обветрены, тёмные круги под глазами. Но он продолжал, потому