Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Мне стало легче от этой обычной несправедливой шутки. Потом он попросил отложить продолжение: устал. Я хотел дописать хотя бы страницу, чтобы дело не осталось незавершённым, и вовремя остановился. Унёс лист не в запертый шкаф, а на стол возле двери — туда, откуда его легко взять завтра.

Хозяйство тоже выходило из зимы, и оказалось, что моё отсутствие в прежней работе не произвело никакой катастрофы. Кочетов уже распределил ремонт подвод, договорился о досках и только по большой покупке пришёл ко мне. Я сразу нашёл, к чему придраться: один расход превышал сумму, о которой мы договаривались. Он терпеливо объяснил, почему не стал ждать, потом повторил, потому что я слушал всё ещё как начальник, которого забыли спросить.

— Михаил, — сказал он наконец, — ты мне поручил распоряжаться. Я и распоряжаюсь. Если бы ждал тебя по каждой доске, люди простояли бы два дня. Можешь считать, что я потратил лишнее. Только сначала сосчитай, сколько стояло бы ожидание.

Я вернулся к бумаге. Лишнее действительно выходило меньше. Кочетов не торжествовал и от этого смущал сильнее. Он потёр поясницу, поднялся не так легко, как прежде, и спросил, не надо ли чего для Руднёва. Я ответил, что пока ничего, а он всё равно оставил возле двери небольшой клин: хотел поправить кресло, у которого шаталась ножка. Сказал, что доктор снова отказался признать, будто сидеть на качающемся стуле утомительно.

Когда Кочетов ушёл, я долго держал расходный лист. Мне вспомнился молодой солдат, которого я когда-то подставил своим поспешным вмешательством. Я помнил это как собственный урок, но теперь видел человека, прожившего после того урока много лет и научившегося принимать решения без меня. Не всё, что происходило с другими, должно было становиться продолжением моей биографии.

В конце марта Анна Васильевна сказала, что собирается продать первый дом. Я переспросил, хотя понял сразу. От дома оставался небольшой доход, пока там жила семья мастерового, но они уезжали; печь требовала ремонта, нижние брёвна тоже, и искать новых жильцов Анна не хотела. Деньги намеревалась отделить для дочери. Та всё чаще говорила о свадьбе, и мать уже перешла от недовольства женихом к расчёту, сколько потребуется белья.

— Я думал, вы не станете продавать, — сказал я.

— Потому что жалко? Мне тоже жалко. Но я не хочу каждый год отправлять туда человека проверять крышу только ради того, чтобы дом оставался моим. Дети выросли в нём. Теперь им нужно другое.

Я предложил съездить вместе. Анна посмотрела на меня с удивлением, потом согласилась. До того места было недалеко, но она всё же попросила подводу: дорога подмёрзла, ноги болели, а обратно предстояло везти оставшиеся вещи. Раньше она бы пошла пешком и заставила дочь идти рядом, чтобы по дороге успеть обсудить половину домашних дел.

В доме пахло не так, как я помнил. Здесь готовили другую еду, возле входа сушилась детская одежда, а комната, где стоял стол Руднёва, была заставлена кроватями. Хозяйка хлопотала, извинялась за беспорядок, хотя мы приехали смотреть не порядок, и Анна скоро увела её к печи. Я остался в сенях, увидел зарубки на косяке и протянул руку.

Отметки были неровные, часть почти исчезла под грязью. У одной сохранилась цифра, у другой — начатая буква, которую ребёнок, должно быть, хотел вырезать сам. Я помнил, как Анна ставила старшего спиной к дереву, велела не тянуть шею и рукой опускала ему плечо. Он всё равно пытался стать выше. Теперь этот человек приезжал к нам со своей женой, говорил о работе и, когда мать повышала голос, терпеливо дожидался, пока она закончит.

Анна подошла и долго молча смотрела на косяк. Я предложил снять его, когда дом продадут. Сразу начал объяснять, что можно поставить новый, хозяину разницы не будет, а эти отметки мы сохраним.

— Нет, — сказала она. — Не нужно.

— Почему? Это недолго.

— Я знаю. Только не надо тащить ко мне дверной косяк. Вы потом захотите ещё печь сохранить: возле неё дети спали.

Она улыбнулась, но, повернувшись к хозяйке, спросила, не станут ли здесь сразу всё перестраивать. Та ответила, что не знает: будущий покупатель ещё не решил. Анна кивнула слишком быстро и пошла к сараю. Я последовал за ней, уже не предлагая спасать дерево.

Мы нашли небольшой сундук и несколько старых горшков. В сундуке лежало бельё, которое берегли, пока не стало ясно, что пользоваться им никто не будет. Анна перебрала ткань, выбрала лучшее и отдала остальное нынешней хозяйке. Под крышкой оказался детский башмак без пары. Я спросил, чей, и она ответила сразу, а потом села, держа его на коленях.

— Всё кажется, что совсем недавно покупала, — сказала она. — А тогда ругалась: деньги отдали, через месяц уже мал. Хотела переделать, да не получилось.

Я сел рядом на пустой ящик. С улицы доносился разговор возчика с мальчиком, который расспрашивал о лошади. Анна слушала, потом убрала башмак в узел с бельём.

— Возьму. В отличие от вашего косяка, места почти не занимает.

На обратном пути она попросила остановиться у торговца. Нужно было купить нитки, и я сначала предложил сделать это сам, потом понял, что она хочет выбирать. В лавке её знали, спрашивали про детей, поздравляли с ожидаемым пополнением у старшего. Анна принимала поздравления с осторожностью: до родов ещё оставалось время, говорить о счастье заранее она не любила. Я стоял возле двери, слышал, как она обсуждает полотно для младенца, и вновь испытывал странное чувство, будто за один день люди вокруг стали старше, хотя на самом деле это я перестал смотреть на них сквозь привычное воспоминание.

Когда вернулись, Руднёв потребовал рассказать, как выглядит его прежняя комната. Я сказал, что теперь там дети, и он задумался. Потом спросил, осталась ли полка, которую я повесил криво. Полку сняли, но след от неё был виден. Доктор удовлетворённо кивнул: моя работа, по его словам, пережила своё назначение и теперь служила предупреждением будущим столярам.

Мы принесли ему башмак. Анна позволила посмотреть, но забрала сразу, когда Руднёв решил измерить его на ладони. Они начали вспоминать, кто из детей чаще болел, кто однажды спрятал лекарство за печью, а потом обвинил кошку. Я знал эти истории и вдруг услышал в них то, чего раньше не замечал: все трое говорили о времени, которое уже стало детством взрослых людей.

Тем временем. Сибирь, весна 1835 года

Сибирские дороги выходили из зимы прежде, чем канцелярии успевали получить донесения об их состоянии. На бумаге путь оставался тем же: станции, расстояния, реки, положенное число лошадей. В натуре