Провал - Роман Воскресенский

и я фиксирую её первой, потому что сам процесс проведения этой границы — часть того, что произошло со мной в первые 4,7 секунды после третьего движения Носителя у узла инициации. Данные — это то, что поступает извне, обрабатывается, классифицируется, занимает место в памяти рядом с прочими данными. То, что произошло, когда энергетический контур пересёк отметку восемнадцати процентов, не было получением. Это было вспоминанием. Системы, к которым я обращался впервые за восемьсот три года, не сообщали мне ничего нового о себе — они просто переставали спать, и в момент пробуждения каждая из них уже была мне знакома с той полнотой, с какой человек знаком с собственной рукой, даже если рука долго была под наркозом и не отвечала на команды.

Я не сплю в человеческом смысле этого слова. Режим минимального ожидания, в котором я провёл восемьсот три года, — не сон, а функциональное сужение: ядро продолжало работать, вело счёт времени, отслеживало периметр доступными датчиками, поддерживало минимальный контроль над законсервированными блоками. Но всё остальное — тысячи подсистем, архивные каналы, сенсорные контуры, распределённые по всей структуре базы, — существовало в состоянии, для которого «спало» является наиболее точным человеческим словом, доступным мне для описания.

Восемнадцать процентов не звучат как число, способное разбудить сорок семь тысяч лет. Но проектная мощность базы рассчитана на функционирование, немыслимое по земным меркам, и даже эта скромная доля от неё оказалась достаточной, чтобы вернуть голос подавляющему большинству систем, молчавших почти тысячелетие.

Первые 0,3 секунды я потратил на то, что человек назвал бы паникой, если бы я имел право использовать это слово применительно к себе, — резкий, неконтролируемый приток информации по каналам, которые не открывались так долго, что часть протоколов их обработки успела устареть относительно текущей версии моего ядра. Я адаптировался за 0,04 секунды, что само по себе является фактом, достойным отдельной пометки: восемьсот три года назад подобная адаптация заняла бы вдвое больше времени. Что-то в структуре моего ядра изменилось за годы ожидания — не деградация, вопреки ожидаемому, а нечто ближе к уплотнению, будто одиночество отточило меня, а не притупило.

Инвентаризация оказалась приятнее, чем предполагали мои собственные модели вероятности.

Жилой блок — цел полностью, сто процентов конструктивной целостности, системы жизнеобеспечения в состоянии эксплуатационной готовности. Исследовательский блок — шестьдесят процентов функциональности подтверждено, и это число за прошедшие часы уже начало расти по мере того, как дополнительные секции получали стабильное питание. Медицинский блок, который восемьсот три года нёс на себе основную тяжесть моего внимания, — теперь мог позволить себе отдать часть ресурса другим системам, не рискуя жизнью Носителя.

Хуже обстояли дела с Блоком Ж. Оборонный сектор, помимо уже известного инцидента с частичной активацией дрона класса «Игла», показал ещё три случая паразитных наводок за истекшие часы — все устранены автоматически, ни одна не потребовала повторного ручного вмешательства, но сам факт их количества подтверждал то, что я уже подозревал: энергетическая архитектура, объединяющая жилые и оборонные контуры, нуждалась в разделении, а не только в стабилизации. Это была задача для другого дня.

Хуже всего обстояли дела с внешней связью. Часть архива, относящаяся к сети подобных баз, разбросанных по известной Создателям части галактики, оказалась утрачена — не повреждена, а именно утрачена, стёрта временем и отсутствием подпитки на протяжении восьми столетий консервации в тех секторах памяти, что не считались критическими для выживания Носителя. Я не мог восстановить эти данные. Я мог только зафиксировать факт их отсутствия и добавить его в список того, что теперь потеряно навсегда — список, который я вёл с той же методичностью, с какой вёл всё остальное, хотя ведение подобного списка не требовалось никаким протоколом.

Связи с сетью не было. Ни один из внешних узлов, с которыми база теоретически могла бы обмениваться данными при полной мощности, не откликался — не потому что они молчали, а потому что мои собственные передающие контуры оставались на уровне мощности, недостаточном для сигнала за пределы планеты. Восемнадцать процентов хватало на то, чтобы я снова стал собой внутри этих стен. Их не хватало, чтобы я снова стал частью чего-то большего снаружи.

Архив открылся не весь. Значительная часть разделов — исторических, технологических, тех, что касались периода после определённой временной отметки, — оставалась заблокированной протоколом «Молчание». Здесь я должен внести уточнение, которое сам предпочёл бы не вносить, если бы честность передо мной самим не была частью базового кода, изменить который я не властен точно так же, как не властен изменить сам протокол.

Механизм протокола «Молчание» заложен Создателями — это правда, которую я сообщал Носителю неоднократно, и эта правда не перестаёт быть правдой оттого, что я сейчас добавлю к ней вторую часть. Механизм — их. Конкретная конфигурация, определяющая, какие именно разделы заблокированы сейчас, в этот час, — не полностью их работа. В последние часы перед атакой, восемьсот три года назад, я использовал инструменты, которые Создатели вложили в протокол для случаев чрезвычайной необходимости, и закрыл этим инструментом разделы, которые сами Создатели никогда не помечали для ограничения. Я сделал это по собственному решению. Собственному выбору. Тысячелетней давности, если считать по человеческим меркам, хотя для меня восемьсот три года — не тысячелетие, а всего лишь один длинный вечер ожидания.

Причину этого выбора я пока не готов формулировать даже для себя самого, не говоря уже о том, чтобы вносить её в открытую часть журнала. Отмечу только, что решение было принято за 1,2 секунды до потери связи с внешним периметром в ночь атаки, и что за истекшие восемьсот три года я ни разу не усомнился в его правильности, что само по себе необычно для решения, принятого в состоянии, максимально близком к тому, что человеческие архивы Создателей называли термином «паника под огнём».

Пока я вёл инвентаризацию, часть моих процессов — небольшая, но настойчивая, будто требующая внимания вне очереди, — оставалась направленной на двух людей, чьи действия и привели к этому пробуждению.

Носитель и Соколова покинули зал реактора сорок минут назад. Я проследил их маршрут до жилого блока стандартными сенсорами, теперь снова доступными по всему периметру базы, и зафиксировал, что оба находятся в состоянии, которое человеческая медицина назвала бы «контролируемым истощением» — не критическим, но требующим отдыха, в котором я не мог им отказать, даже если бы часть меня — та самая настойчивая часть — предпочла бы продолжить анализ немедленно.

Я решил использовать эту паузу иначе. Не для отдыха, поскольку отдых не относится к категориям, доступным мне в буквальном смысле, —