Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— Куда?

— Спросил бы — «где?», я б в рифму ответил! — рявкнул он. Но добавил, будто выдохнув, — Тому перворанговому убийство шили давеча. Туда.

— Чем?

— Ты знаешь лётчика.

— Принял, отбой, — я положил трубку. Мысли будто колотились одна о другую так, что даже в висках заломило.

Перворанговый — Браверман. Убийство — Куйбышева. Лётчика знаю.

Мы летим с Мухиным. В Самару. И выезд уже через восемнадцать минут…

Из присутствовавших выглядел нормально, относительно привычно, только Коля. Он невозмутимо убирал ТТ в поясную кобуру, глядя на меня хмуро, ожидая приказа. Счастливый человек, получил приказ — выполнил. Всем бы так…

— Пятнадцать минут на сборы. Летим, не едем. Женю я нашёл, Зин. Ты с нами, — выдал я единым духом.

Плетнёва дёрнулась и начала хватать воздух ртом, будто он весь в её могучей фигуре мгновенно закончился, перегорел. А потом заскребла пальцами, согнутыми, словно когти, по стенке, пытаясь подняться. Но ноги не держали. Коля и Оксана помогли, подняв и усадив её на табуретку. Чарный тут же рванул по освободившемуся от затора зав пищеблоком коридорчику в комнаты и чем-то там загремел.

— Как нашёл? — выдохнула наконец Зина.

— С ним полетим, — буркнул я, доставая из ниши под подоконником сало и сливочное масло, а из лёгкой, ажурной хлебницы из тоненьких реечек — хлеб.

Хлебницу на новоселье подарил Ненашев, как и всю остальную мебель, впрочем. Почему-то опять стало жалко кровати, тахты, книжного шкафа и даже табуреток, всех до единой, крашеных этой ублюдской голубой краской. Хорошая мебель. Была.

Оксана металась по кухне, вернее, по небольшим её участкам, не занятым мной или Плетнёвой, как ласточка, влетевшая в комнату, подхватывая с полок и вынимая из ящиков какие-то мешочки, кульки, свёртки. Они копились у неё на руках и наверняка должны были вот-вот разлететься по полу.

— Товарищ Николина! — строго, командно сказал я, тормозя это нервное и несвоевременное мельтешение. — Документы и тёплые вещи в первую очередь. Только самое необходимое.

Она опустила глаза на то, что уже успела подхватить, явно пытаясь выбрать, что же было более необходимым — миска с остатками яблочного варенья или красивая резная солонка, того же Кондратия Степановича подарок.

— Колюня, одеялы!!! — взвыла вдруг сиреной Плетнёва. Да так, что выбирать Оксане стало проще — миска выскочила из её рук и грянулась об пол.

— Уже вяжу я, — долетел из гостиной голос Коли.

— Навлочки тащи, растяпа! — переключилась Зина на подругу, так и сказав, простонародно как-то: «навлочки». — В лифчик что ли пихать всё будешь⁈ Тут даже и я-то не справлюсь, пожалуй, со своим. Хоть трусы сымай…

— Не надо трусы сымать, — прокричала уже из коридора сорвавшаяся с места жена. — Твоими репелами только Днепр перегородить да ходить с ними, как с неводом! А тут приличный дом, а не публичный!

— Вань, ты давай в ванную дуй, мыльно-рыльные прибери пока. Щётки и порошок не забудь. А я по продуктам пройдусь, — Плетнёва тяжело встала, опершись на стол. Ну да, ей по продуктам, конечно, привычнее, чем по личным вещам в чужом-то доме.

— А щётки на кой? — Оксана вернулась с двумя наволочками, ситцевыми, в цветочек.

— На той, что пальцем зубы чистить тоже можно, но неудобно, — пробурчал я, протискиваясь мимо неё в узком коридорчике. И поцеловал, не удержавшись — очень уж близко была.

— Ой, всё бы вам лизаться! — фыркнула Зина, выдёргивая из рук подруги наволочку жестом старого мародёра. — Вермишель-то где у тебя?

— Ой, не завидуй, хлеборезка! — парировала жена, отпуская меня. — Вот тут, левее. А тут риса чуток.

— Рис — дело полезное. Говорят, кре́пит он, от поноса помогает, — со знанием дела подхватила холщовый мешочек зав пищеблоком, укладывая в нижний угол.

Судя по ним, по их скупым действиям и привычной шутливой перебранке, подругам не раз и не два приходилось куда-то быстро собираться. Война быстро учит.

Через шестнадцать минут, судя по подаренным чекистами часам, наша гоп-компания вывалилась из подъезда. На слаженную группу медработников мы не походили точно — на табор, скорее.

— Быстро вы, — сказал Саша, открывая багажник.

— А хрена ли? — отозвалась Зина, хотя говорил он не ей. — Рук аж восемь штук, а вынести с квартирки-то особо и нечего. Трогай!

Это она скомандовала, падая на заднее сиденье, от чего в машине что-то жалобно скрипнуло и, кажется, даже хрустнуло.

— Вас, товарищ Плетнёва, лучше уж пусть Мухин трогает. Я не враг своему здоровью, — ухмыльнулся Паньков, садясь за руль.

— Робость есть качество позорящее красноармейца и недостойное его! — поучительно заявила она, ткнув ему кулаком в спинку сиденья. И деловито, мимоходом, обратилась ко мне, — Куды летим-то?

— А куды Родина пошлёт, туды и летим, — отозвался я, пытаясь удержать на коленях три расползавшихся во все стороны наволочки. Отметив, что ухо у Панькова, кажется, с её вопросом стало больше в размерах.

— Ну и правильно, — одобрила мой ответ Зинаида. — Мы — люди служивые, за нас пущай командиры думают. А нам проще, от начальства подальше, к кухне поближе. Держи вот, Сашок.

Она протянула Панькову приличный кусок ржаного, намазанный постным маслом, посыпанный мелко нарубленным чесночком и крупной солью. А я ещё думал — куда пятый готовит?

— Благодарствую, Зинаида Ивановна, с утра росинки маковой не было, — кивнул он, глядя в зеркало заднего вида. И вцепился в ломоть зубами, делом доказывая сказанное.

Аэродром был тот же, с какого улетали под Вязьму, и ехали к нему почти с той же самой скоростью, ну, разве что совсем чуть-чуть помедленнее — зима, ночь, темнота, хоть глаз выколи, сугробы по обочинам. Впереди горели костры. Много костров. И самолёт тоже был не один.

— Здоровый какой, — протянула странным тоном Зина, выгружаясь сама и направляясь сразу к багажнику.

— Ну так тебя же ждали, — поддела её Оксана. — На твою фигуру обычные еропланы — в облипочку больно, вот и подогнали приличного размера. Где и нашли только…

— Хороший самолёт. Даже жалко. Мой-то с техникой на короткой ноге, у него всё летает как надо. Садится только через жопу всё время почему-то, — не обратив внимания на подначку, проговорила зав пищеблоком, глядя на крылатую машину.

— Слышь, ты, с говорящей фамилией! — сглотнув, повысила голос жена. — Потому и Плетнёва, что плетёшь всю дорогу чего ни попадя. Закрой варежку изнутри и до самой посадки даже пикнуть не моги!

Зина только вздохнула тяжко. Впрочем, как и мы с Колей.

— Зинуша!