Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Сливки, сахар, — сказала Оливия. — Кристофер, вам без сахара, я помню.

— Спасибо, дорогуша! Не уходи, ты мне сегодня еще понадобишься. Поработаем над документами.

Добавим чутка моих сливок в это темный кофе…

Покачивая бёрдрами, секретарша покинула кабинет, и я проводил её взглядом, и, разумеется, зря.

Потому что обе мои дамы это заметили. И обе улыбнулись — Эстер открыто, Мардж уголком рта.

— Что это? — сказал я, кивая на дверь.

— Ничего, — сказала Эстер. — Ты же сам с заек начал.

— В каком смысле?

— В прямом. Твои зайки на «Оскаре» выходили в чём? А в «Мокамбо» как они были одеты? Кит, ты уже пару месяцев объясняешь всей стране, что у женщины есть ноги, а теперь удивляешься, что секретарша на тридцать четвёртом этаже об этом услышала.

— Я не удивляюсь.

— Ты именно удивляешься, у тебя лицо как у отца на выпускном.

Мардж поставила чашку и достала из-под чёрных папок журнал.

Итальянский. Глянцевая обложка, плохая бумага, крупная латиница. Она раскрыла его на закладке и подвинула ко мне через стол.

На фотографии была девушка на качелях.

Молоденькая совсем, лет восемнадцати-девятнадцати, босиком, с распущенными светлыми волосами, в клетчатой блузке и широкой юбке, которую на взлёте качелей задрало так, что фотограф явно щёлкнул ровно в ту секунду, в какую собирался. Лицо у неё при этом было не кокетливое, а весёлое, и именно поэтому снимок работал.

— Это кто?

Лицо мне казалось знакомым, но понимание никак не приходило.

— Какая-то французская актриса, — сказала Мардж. — Бардо. Снималась в Канне в апреле, там же её и отщёлкали, а теперь перепечатывают по всей Европе. У нас же Херст большой архив, собираем печатные издания со всего мира, кстати, Хью из Союза прислал целую пачку газет и журналов. Я там кое-что подобрала тебе интересное.

Точно! Знаменитая французская актриса, икона красоты и стиля.

— Мне знакомый модельер привез — объяснила Эстер появление журнала в архиве — Он знает, что в Херсте теперь Кристофер главный и сказал мне, что в LA открыли дверь в преисподнюю. Миллер и открыл. Ему в Диор для летней коллекции заказали сразу два варианта мини, один такой же расклешенный, как у этой Бардо.

— Почему в преисподнюю? — обиделся я — Если есть красивые ноги, их надо показывать! Я открыл портал в рай!

— Я хочу запретить подобное в Херсте — твердо произнесла Эстер, а Мардж согласно кивнула — Пожилых сотрудниц у нас больше двух сотен. Почти все секретарши, наборщицы, машинистки… Да и мужчины отвлекаться будут. Оливия пусть, она на директорских этажах. Но внизу…

Я же смотрел на снимок, и у меня в голове медленно поворачивался тяжёлый маховик. Сначала в памяти мелькнул знаменитый Бубликов из Служебного романа, который снизу лестницы разглядывал женский ножки в мини.

Потом мысли прыгнули к девушке на качелях. Апрель пятьдесят третьего. Один фотограф, одна юбка, одна секунда выдержки — и Европа перепечатывает это в каждом втором журнале.

Я знаю, что с ней будет через три года и что будет через десять, и я знаю, что в моём времени её имя произносят так, как произносят имена явлений природы. И я смотрю на самое начало. На то самое утро, когда с нею ещё можно подписать контракт за сумму, которую я сейчас плачу Оливии за год. Сделать ее лицом обложки, пусть даже не Ловеласа, другого журнала… Тиражи будут, закачаешься!

— И вот что интересно, — сказал Мардж, у которой голова работала в совершенно другом направлении и работала по профессии. — Городской совет Нью-Йорка в прошлый вторник обсуждал запрет. Не на журнал, а на сами юбки — на ношение в общественных местах того, что они назвали «одеждой, оскорбляющей общественную нравственность».

— И?

— И не смогли принять решение. — Она взяла чашку. — Один олдермен спросил, кто и чем будет мерить. На пляже есть специальные служащие, с линейками. А тут что? По улицам патрули пускать? Короче, проголосовали — не прошло, двумя голосами. Будут обсуждать опять через месяц.

Я засмеялся, и мне стало по-настоящему хорошо, впервые за эти сутки.

Потому что вот оно. Вот то самое ощущение, которое я поймал в самолёте над Скалистыми и которое стоит дороже всех моих тридцати миллионов. Страна едет. Едет туда, куда я знаю, и быстрее, чем она сама думает. И люди, которые вчера запрещали мой журнал, сегодня спорят в городском совете, чем мерить подол, и не могут договориться, и проиграют этот спор обязательно, и сами ещё об этом не знают.

— Дайте в вечерние газеты, — сказал я. — Заметка на сто строк, какого-нибудь колумниста с чувством юмора. Пусть обшутит.

— Записала, — сказала Эстер.

— Так, — я отодвинул журнал. — Теперь Кон. Что он сказал?

Мардж поставила чашку на блюдце, и из её лица ушла всякая весёлость.

— Он сказал, что у тебя проблемы с Гувером.

— Так и есть.

— Он сказал, что это уже знают все, кому надо.

Ну конечно. Рой Кон полтора года просидел главным юристом подкомиссии и всё это время ходил к директору Бюро через заднюю дверь, потому что Бюро кормило Маккарти материалами, а Кон их получал. Он не предполагает. Он слышал — в кабинете, от людей, которые это решали.

— Дальше.

— Дальше он сказал, что ехать к тебе в Лос-Анджелес поостерёгся. — Мардж чуть пожала плечами. — И, Кит, его можно понять. Он был правой рукой человека, которого ты уничтожил в прямом эфире. Если его сфотографируют у твоего бассейна в обнимку с зайкой, он на Холме закончится в тот же день, и никакое твоё жалованье ему этого не вернёт. Потому как у Гувера на Кона наверняка папка величиной в Эмпайр Стейт Билдинг.

— Но он готов встретиться…

— Готов. Сказал: передайте, что помогу чем смогу. Просил тайно. Так, чтобы это не стало известно на Холме. И просил, чтобы встречу назначал не он и не ты, а третий человек, которого ни с одним из вас не связывают.

— Где?

— В Вашингтоне, — сказала Мардж. — Разумеется, в столице.

Я тяжело вздохнул.

Опять ехать в эту клоаку…

Фотография 1953 года