Диггер - Александр Науменко

— Предложения? — спросил Егор.

— Сократить маршрут. Вместо четырёх станций пройти три и подняться раньше. Фон будет чуть выше, но люди доберутся живыми. Если тянуть до запланированной точки, кого-то придётся нести, а это замедлит всех.

— Насколько выше фон?

— Ноль-пять, может ноль-шесть. Против ноль-три на конечной точке. Разница есть, но не критичная для кратковременного нахождения.

— Решай, — пожал плечами Крот. — Ты ведущий.

Жила помолчал. Потёр подбородок. Я видел, как его глаза двигались, изучая нашу группу, оценивая каждого, как механик оценивает состояние двигателя. Этот дотянет. Этот под вопросом. Этот не дотянет.

— Сокращаем, — решил он. — Три станции. Подъём через технический ствол за третьей. Если фон позволит.

— А если не позволит?

— Тогда пойдём дальше. Но я думаю, позволит. Мы достаточно далеко от центра.

Егор кивнул. Крот кивнул. Решение принято. Три простых кивка, от которых зависела жизнь четырнадцати человек.

Они вернулись. Жила не стал объявлять об изменении маршрута. Зачем? Люди и так знали только одно: впереди, и дальше, и выше. Детали маршрута были прерогативой проводника, и никто не пытался оспаривать его решения. Доверие, выросшее из безвыходности, но оттого не менее крепкое.

— Последний рывок. Одна станция. Километра три. Встаём.

***

Последние три километра оказались самыми длинными в моей жизни. Не потому что дорога стала труднее. Перегон шёл прямо, рельсы ровные, свет горел. Но тела наши исчерпали запас. Каждый шаг давался через «не могу», через ноющую боль в ногах, через судороги в икрах, через тупое онемение в ступнях. Ксения шла, глядя под ноги, сосредоточив всё внимание на следующем шаге, потом на следующем, потом на следующем. Я шёл рядом и считал шпалы. Одна, две, три, четыре. Пять. Шесть. Каждая шпала приближала нас к цели. Каждая шпала означала, что мы ещё двигаемся. Ещё живы. Ещё идём.

Мать подростка еле передвигалась, повиснув на сыне и на Егоре. Её левая нога волочилась по рельсу, издавая негромкое шуршание. Анатолий шёл босиком, сняв тапки и неся их в руке. Голые ступни шлёпали по холодному бетону. Тощий в очках передвигался, держась за стену. Его пальцы оставляли влажные следы на кафеле. Даша ехала на плечах Димы, вцепившись ему в волосы и глядя вперёд круглыми, сонными глазами.

Крот замыкал, как всегда. Я обернулся и увидел его лицо, спокойное, собранное, внимательное. Он считал нас. Четырнадцать голов. Все на месте.

Туннель дышал нам в спины холодным, застоявшимся воздухом. Лучи фонарей метались по стенам, выхватывая из темноты детали, которые сливались в сплошное пятно, стоило лишь моргнуть. Рельсы блестели маслянисто, как две параллельные реки чёрного металла, уходящие впереди в никуда. Шпалы лежали ровно, но между ними чернела грязь, смешанная с мазутом и какой-то серой пылью, осевшей за годы. За десятилетия.

По стенам тянулись кабели, толстые жгуты в изоляции, местами оборванные, свисающие мёртвыми петлями. Иногда свет выхватывал белую плитку, покрытую слоем пыли, словно пудрой, делая её похожей на больничную. Надписи на стенах, старые, ещё советские, номера путей, стрелки, предупреждения «Осторожно, высоковольтно», всё это мелькало в ритме наших шагов, как кадры испорченной кинопленки.

Воздух здесь чувствовался иначе, чем в коллекторах. Меньше сыростью, больше пылью и металлом. Звук наших шагов гулко отдавался под сводом. Каждый удар подошвы о бетон множился эхом, словно за нами шла ещё одна группа, точная копия нашей, но почти беззвучная и невидимая.

Темнота впереди казалась плотной, осязаемой. Она не просто окружала нас, она давила, пытаясь выдавить последний свет из наших фонарей. Жила шёл впереди, его луч плясал на поворотах, предупреждая о препятствиях, но сейчас путь был чист. Слишком чист. Пустота перегона давила сильнее, чем узкие лазы коллекторов. Там было тесно, но понятно. Здесь было просторно, и эта свобода казалась ловушкой.

Я смотрел на спину Жилы, на ритмичное покачивание его рюкзака, и ловил себя на мысли, что жду конца туннеля как избавления. Но туннель не кончался. Он тянулся, и тянулся, и тянулся, словно кишка исполинского чудовища, проглотившего нас целиком.

А потом, впереди, за очередным поворотом перегона, Жила остановился. Повернулся к нам. И на его сухом, жёстком лице, не знавшем, кажется, другого выражения, кроме сосредоточенности, промелькнуло нечто, похожее на облегчение. Секундное, быстрое, тут же убранное обратно за привычную маску. Но я увидел.

— Всё, — произнёс он. — Пришли.

Два слова. Самые важные два слова, которые я слышал в жизни.

Мы вышли к станции. Не к платформе, а к техническому узлу. Бетонная камера, из которой уходила вверх вентиляционная шахта. Металлические скобы в стене, лестница, ведущая к поверхности. Крышка люка наверху, круглая, чугунная.

Жила достал дозиметр. Поднял прибор к шахте, подержал. Экран мигнул.

— Ноль-три, — прочитал он. — Повышено, но терпимо. Для кратковременного пребывания на поверхности допустимо.

— Кратковременного, — повторил Егор. — Сколько?

— Минут тридцать, сорок. Потом лучше укрыться. Но здесь уже окраина, удар пришёлся по центру. Фон будет падать.

— А наверху что? — спросил Анатолий. — Что мы там увидим?

Жила помолчал.

— Не знаю, — ответил он.

Тишина. Мы стояли вокруг шахты, глядя вверх, на чугунную крышку, за которой скрывался ответ на все вопросы, которых мы боялись.

Я пытался представить, что там. Руины? Пожар? Пустыня из обломков и пепла? Или, может быть, почти нетронутые улицы, стоящие дома, деревья? Окраина далеко от эпицентра. Может, ударная волна лишь выбила стёкла, покорёжила крыши, повалила деревья? А может, второй удар пришёлся как раз сюда, и над крышкой люка нас ждёт лунный пейзаж?

Ксения стояла рядом. Я чувствовал, как она дрожит, мелко, часто. Не от холода, а от того же, что переживал каждый из нас. Страх перед неизвестностью, сжатый до размера чугунной крышки.

Мать подростка опустилась на пол, обхватив распухшую ногу, и тихо заплакала. Не от боли. От облегчения, от страха, от всего сразу. Сын сел рядом, обнял её за плечи, прижался лбом к её виску.

Даша проснулась на руках Димы и спросила:

— Мы дошли?

— Дошли, маленькая, — ответила Лена, и голос её дрогнул.

Тощий в очках привалился к стене и медленно съехал по ней, сев на пол. Его брат опустился рядом. Сидели плечом