Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Кадки стояли в сенях у Келлера, и капусту оттуда брал кашевар. Кузьма наверняка помнил, из какой кадки и кому накладывал. Но он ушел с немцем к раненым, и ждать его пришлось бы до ночи.

Я решил не ждать и сам взглянуть на кадки. Накинул тулуп, взял из светца лучину и пошел к избе Келлера.

В избе у немца было пусто, и я запалил лучину от печи. В сенях у стены рядком стояли все три кадки.

Первая была пустая, ее выскребли до самого дна. Во второй капуста лежала под гнетом, и брали ее каждый день. Я наклонился над ней, но запах у нее был обычный, кислый.

Третья кадка стояла с краю, и сверху ее придавили камнем. Я отвалил камень, снял крышку и поднес лучину поближе.

И тут я понял, отчего обмороженного выворачивало наизнанку.

В прошлой жизни такую кадку санитарный врач опечатал бы прямо с порога.

Капусту сверху затянуло плесенью, и у края кадки пузырилась пена. Вместо кислого рассола из-под крышки тянуло гнилью.

Кто-то уже брал отсюда до меня. С одного края плесень была снята, и в капусте осталась ямка от ложки. Взяли совсем немного, видно, только начали.

Кашевар носил капусту из сеней, с него я и решил начать. Я вернул на крышку камень, чтобы до кадки никто больше не добрался.

Уже стемнело, и мороз к ночи только окреп. За избами еще слышались голоса. Там разгружали новый обоз, и Келлер был при нем.

На общей кухне еще горел огонь, и дверь была приоткрыта. Кашевар сидел на чурбаке у котла и ужинал из миски.

По имени его звали Сергеем, но в обозе он был для всех Колотухой. Он был широкий в плечах и кряжистый, в одной рубахе с закатанными рукавами. Из двери тянуло стужей, но Колотухе холод был нипочем.

Когда деревня привезла капусту, он со своими помощниками таскал кадки в сени. Говорили, что подручные пыхтели над одной кадкой вдвоем, а Колотуха носил свою в одиночку.

— Сергей, ты третью кадку открывал? — спросил я с порога.

— Открывал, служитель, — Колотуха даже ложку не опустил. — Вчера почал. А тебе на что?

— А плесень сверху ты видел, когда открывал?

— Как не видать, — кашевар пожал плечами. — Так я ее ложкой снял, капусту промыл и сам отведал. Добрая капуста, ядреная.

Я присел на лавку напротив него. В тепле я только теперь почувствовал, как устал за день.

— Кому ты из нее накладывал?

— Себе, — Колотуха подумал. — Да еще вашему, обмороженному, как его зовёте. Он все добавки просил, вот я ему из своей и дал.

— А избе из какой даешь?

— Из второй, служитель, вторую-то я для всех берегу.

Вот почему скрутило одного обмороженного. Из третьей кадки ели только он да сам Колотуха. Значит, зараза по избе не пошла, и больше никто не сляжет.

— И ты из нее, значит, ешь? — спросил я.

— Ем, служитель, вторые сутки ем, — кашевар похлопал себя по животу. — И ничего мне не делается. Мне хоть кору дай, хоть гвозди, хоть жареные гвозди, все переварю… В голодный год мы с батей вон кору толкли да в хлеб мешали. И ничего, до сих пор живой.

Глядя на него, я в это верил. Любой страус позавидовал бы желудку Колотухи.

— Да ты сам отведай, служитель, — Колотуха протянул мне миску. — Капуста как капуста.

— Спасибо, Сергей, я уж лучше каши поем. — Я отодвинул миску от себя. — Ты-то переваришь, а обмороженного с нее наизнанку вывернуло. До сих пор по ложке отпаиваем.

— Ну пронесло мужика, животом помаялся, — Колотуха махнул ложкой. — Так это и ничего. Ему ж теперь только легче станет, нутро-то прочистилось.

Спорить с Колотухой приходилось его же меркой.

— Это тебе легче, Сергей, а раненый и так слаб. С такой чистки из него вся вода уйдет.

Колотуха хмыкнул и снова взялся за ложку.

— Отчего ж ты Ивану Федоровичу не сказал, что одна кадка с плесенью?

— А чего тут говорить? — удивился кашевар. — Я ее и при приемке видал. Плесень сверху у всякой квашеной капусты бывает. Снял ее, и ешь себе на здоровье.

Выходило, что Колотуха и не считал ее порчей.

Деревенские то ли нарочно подсунули нам кадку похуже, то ли сами не доглядели. Да и мы были хороши, раз доверили приёмку кошевару и его людям.

— Третью кадку больше не трогай, Сергей, — велел я. — И никому из нее не накладывай, пока я с Иваном Федоровичем не потолкую.

— Добро ведь пропадет, служитель, — Колотуха нахмурился. — Деревня и так последнее отдала. Где я другую капусту возьму?

Оставь я кадку, и Колотуха рано или поздно накормил бы из нее кого-нибудь еще.

— Пусть лучше капуста пропадет, чем люди слягут. За это с меня спрос, не с тебя.

Кашевар поскреб ложкой по дну миски и вздохнул.

— Воля твоя. Только эту я уж доем, не выбрасывать же.

Он зачерпнул полную ложку и с хрустом отправил капусту в рот.

* * *

Я оставил больного на соседа и велел поить его по ложке. Потом пошел к Келлеру и ждал его в избе, у остывающей печи.

Пока немца не было, я прикидывал, чем нам обернется гнилая кадка. Капуста вместе с хвоей берегла мужиков от цинги, и каждая кадка была на счету. Если деревня ее не заменит, капуста кончится раньше, чем мужики окрепнут.

Немец вернулся за полночь. В дверях он стягивал перчатки и не сразу меня заметил. Лицо у него осунулось от усталости, и он двигался медленно, по-стариковски.

— Двоих не довезли, — сказал Келлер вместо приветствия. — Остальных разместили, хотя изб в деревне уже не хватает.

Он опустился на лавку и вытянул ноги к печи.

— Что твой больной, Вассили?

— Держится, Иван Федорович. Отпаиваем по ложке, и рвоты больше нет.

— Гут, — немец прикрыл глаза. — Но зачем ты меня ждешь среди ночи?

— Я нашел, отчего его скрутило, — я кивнул на дверь в сени. — В третьей кадке капуста гнилая. Сверху плесень, и пена по краю.

Келлер открыл глаза, взял со стола свечу и вышел в сени. Вскоре об пол стукнул камень.

Он вернулся мрачнее прежнего и поставил свечу на место.

— Но изба ведь ест эту капусту не первый день, — проговорил он. — Почему же слег один?

— Изба ест из второй кадки, а третью Колотуха почал для себя, — объяснил я. — Обмороженный выпросил у него добавки, вот он и наложил ему из своей.

— А