Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Ты что ж, Васька, его сажей поить будешь? — подал он голос.

— Углем, Бурый. Уголь всю гадость из нутра берет и с собой выносит. Или ты Келлера не слушал?

— Вон оно как, брат, — протянул Бурый и с уважением покачал головой.

Я сел к изголовью, и Прохору пришлось подвинуться. Он так резко переложил голову больного мне на колено, что мужик застонал.

Больной с трудом проглотил первую ложку и тут же зажмурился. Я выждал, пока он отдышится, и только потом дал вторую, а за ней третью.

Все в избе следили за каждой ложкой. Мужик морщился, но питье в нем держалось.

— Гляди-ка, мужики, держится в нем водица! — объявил Бурый на всю избу.

Прохор побагровел и швырнул кружку в ведро, так что вода плеснула на солому.

— Ну и лечи его сам, голубчик, раз ты такой ученый! — подлекарь вскочил и отряхнул колени. — А я погляжу, как ты его по ложке до весны поить будешь.

Он сдернул с лавки сумку и вышел, хлопнув дверью.

Тимоха с миской в руках растерянно посмотрел ему вслед.

— Ступай за ним, если надо, — сказал я.

— Он меня не звал, — Тимоха снова опустил глаза в миску. — Я лучше тут побуду.

— Тогда садись рядом и смотри, — я подвинулся на соломе. — Набираешь половину ложки, не больше, и подносишь к губам. Потом ждешь, пока он сглотнет и отдышится.

Тимоха взял ложку обеими руками и зачерпнул так осторожно, что не пролил ни капли. Больной сглотнул, и мальчишка просиял.

— Гляди-ка, не выплюнул ведь!

— Вот и славно. Теперь выжди немного и давай следующую.

Тимоха сам дал пару ложек, потом я снова сменил его.

К ночи ослабевшему нутру понадобится еда, и не всякая. И с этим тоже надо было что-то делать.

Подошла бы жидкая разваренная каша на воде. Такая каша обволакивает кишечник и тоже забирает часть яда. Ее приготовление надо было обязательно согласовать на кухне.

— Тимоха, сбегай-ка к кашевару, — велел я. — Скажи, что служитель просит каши для больного. Пусть разварит крупу пожиже, на воде, без сала, и соли щепоть бросит.

Надеюсь в соли не откажет.

— Я мигом обернусь, служитель! — Тимоха сунул миску мне на колени и выскочил за дверь.

Больной приоткрыл глаза, и я поднес к его губам следующую ложку.

* * *

К вечеру больному полегчало. Он перестал скрючиваться и теперь лежал на спине, укрытый тулупом до подбородка. Отвар с углем в нем держался, и больше его не рвало. Видно, помогли и кора с ромашкой.

Тимоха принес горшок жидкой каши и поставил его к печи. Кашевар, по словам мальчишки, бранился, но сварил все по моему слову. Я дал больному три ложки, а остальное оставил на утро.

Потом я отправил Тимоху к Прохору, пока подлекарь его не хватился. Мальчишка ушел нехотя и в дверях дважды оглянулся.

Кузьма так и не вернулся от немца. Похоже, привезли много новых раненых, и у Келлера не хватало рук.

Я подсел к больному вплотную и дал ему очередную ложку отвара. Впервые за день его можно было спокойно расспросить.

— Ну как ты, братец? Живот отпустило?

— Отпустило малость, Васька, — мужик облизнул сухие губы. — Только слабость такая, что руки не поднять.

— Слабость пройдет, дай срок. Скажи-ка мне лучше, хвою ты пил?

Мужик отвел глаза.

— Пил, пил. Как же не пить, коли было велено? Всякий раз до дна выпивал.

Его сосед по соломе, тоже из обмороженных, громко фыркнул.

— Пил он, как же! Он ее, Васька, в угол выливал. Отвернется к стенке и льет через край кружки. В рот ему ни капли не попало.

— Брешешь! — больной даже приподнялся на локте. — Ничего я не лил!

— Я и сам видал, — подал голос старик из речных. — Думал еще, что мне спросонья мерещится.

— Так то я плевался, — буркнул больной и натянул тулуп повыше. — Горькая она, вот и плевался.

Я наклонился к стене за изголовьем и запустил руку в солому. В углу она была мокрая, а снизу слежалась комом. От нее тянуло смолой. Я сразу узнал этот запах, потому что уже вторую неделю поил раненых хвоей.

Я вытащил клок мокрой соломы и молча положил его перед мужиком.

Больной густо покраснел и откинулся на спину.

— Признавайся уж, — сказал я негромко. — Худо тебе за это не будет, даю слово.

Мужик долго молчал и мял край тулупа.

— Не пил я ее, — выдавил он наконец. — В первый день при всех выпил, а потом лил. Слыхал я, будто от этой сосны у мужика все мужское отпадает. Кому ж охота калекой домой вернуться?

Мужики притихли, и все, кто мог, повернули к нам головы.

— А от кого ты такое слыхал? — спросил я.

— Да болтали у костра, — мужик уставился в потолок. — Кто болтал, не упомню, темно было.

— Ну, брат, тогда мне уж и терять нечего, я ее неделю хлещу! — Бурый хлопнул себя по здоровой ноге. — Васька, а у тебя-то самого все на месте?

— Я этой хвои выпил больше всех, Бурый, и пока не жалуюсь, — ответил я.

Мужики так и грохнули. Сосед по соломе хохотал громче всех, и даже больной слабо улыбнулся в тулуп.

— Брехня это, — успокоил я мужика, когда смех стих. — Хвоя бережет от цинги, и больше ничего она не делает.

Я повернулся к соседям по соломе.

— А вы, мужики, слыхали такое?

Один из обмороженных кашлянул и отвернулся, а рубленый у стены хмыкнул.

— Слыхали, — нехотя признался сосед больного. — Да только я пью. Мне бы до дому живым дойти, а там разберемся.

Значит, байка ходила по избе уже не первый день.

— Кто хвою пьет, с завтрашнего дня пьет при мне, — объявил я на всю избу. — Выпил и показал мне пустую кружку.

Тогда и в солому ничего не уйдет.

Мужики заворчали, но спорить никто не стал.

Я не допытывался, кто болтал у костра. Мне показалось, что мужик и так сказал больше, чем хотел. Слухов же в госпитале и без того хватало.

Хвоя, получается, была ни при чем, раз больной ее и не пил.

Выходило, что мужик съел что-то такое, чего не ели другие. Я стал перебирать в голове, чем кормили в избе.

Кашу варили в общем котле, и ела ее вся изба. Сухари давали из одного мешка. Клюквенный морс пили все, и он давно кончился.

Мужики ели и пили все это давно, и ни у кого животы не болели.

Оставалась капуста. Только ее тоже ела вся изба, причем уже не первый день.