Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

— Почему?

— Мне не нужна обуза.

— Я ею не буду, — воодушевляюсь. — Хочешь, буду тебе готовить, стирать, печь топить? — с последним мне, конечно, придётся приноровиться: я всю жизнь прожила в городском комфорте.

— Наследница короны и стирка? — скептически усмехается. Видимо, знатные особы здесь таким не занимаются. Но мне всё равно. Я готова выполнять любую работу, лишь бы остаться здесь. В понятном для меня месте. Хотя бы до тех пор, пока не обвыкнусь и не изучу местные законы и культуру.

— Я ещё могу уборкой заниматься, — рекламирую свои услуги. — И за хворостом ходить, если покажешь куда. А ещё…

— Нет, — отрезает.

— Почему?

— Потому что я сам с этим справляюсь, — практически не оставляет мне надежду. — И не могут мужчина и женщина жить под одной крышей, если они не в браке. Иль тоже запамятовала?

— Но куда я пойду? — безысходность затапливает меня, как вода пробитую лодку.

— Я уже сказал, — ставит точку в моих торгах. Похоже, придётся неподготовленной вливаться в местное общество. А у меня только от одной этой мысли живот скручивает от страха. Вдруг я что-то скажу или сделаю не то и меня на костёр, как ведьму отправят? Даже думать об этом не хочу!

Вот же ж чурбан недоделанный, этот Лесник.

И чего тогда спасал, если изначально планировал избавиться от меня?

— Женой твоей буду, — предпринимаю последнюю попытку. Хотя меня передёргивает от перспективы, что повторно свяжу себя браком. Плавали, знаем, что это такое.

— Я уже женат, — заставляет всё внутри меня ухнуть. Больше не оттого, что отказал. А потому, что оказался женатым, ведь он мне приглянулся как мужчина.

— Я готова на всё, что угодно, — складываю руки в мольбе, — только не выгоняй.

Не знаю, что выигрывает в данной ситуации: моя настойчивость или отчаянность, потому что Армон поворачивается ко мне, и я вижу, как в его глазах зажигается интерес.

Он с минуту где-то сверлит меня своим пронизывающим до костей взглядом, а затем произносит:

— Посмотрим, что ты из себя представляешь.

И если бы я знала, что кроется за этой формулировкой — ни за что бы не ляпнула те роковые слова.

Глава 3 ЛИДА

Минуло ещё несколько недель после того, как Армон разрешил мне остаться в его хижине.

За это время успели зажить все мои раны, явив в зеркале довольно симпатичную девушку с изящной комплекцией, которую выгодно подчёркивают длинные серебристо-белые волосы, большие глаза цвета отполированной стали, прямой нос со слегка округленным кончиком и аккуратные губы.

Конечно, далеко не все «мои» шрамы исчезли бесследно: чуть выше пупка, на правом боку и левом бедре красуются длинные зарубцевавшиеся порезы. Ещё несколько есть на предплечьях обоих рук и над верхней губой, но они практически незаметны по сравнению с остальным безобразием. Но даже несмотря на все эти «неприятные мелочи», я благодарна всевышним за то, что это тело не умерло после того зверского, грязного и крайне отвратительного надругательства.

Вдобавок я благодарна удаче за то, что у меня появился ещё один шанс на жизнь. Да, те условия и место, в которое попала — далеко не предел мечтаний. Но я всё равно признательна, что не канула в небытие из-за такой нелепой случайности.

Теперь, когда у меня есть возможность прожить ещё одну жизнь, я буду стараться изо всех сил. Даже если Армон пытается прикончить меня, нагружая различной тяжёлой работой.

— Закончила? — скорее констатирует, нежели спрашивает меня этот строгий и хмурый надзиратель.

Тяжело дышу, смотря на него исподлобья, и втыкаю деревянную лопату в сугроб.

— Да, — поправляю мокрые выбившиеся пряди из-под меховой шапки и краем глаза оцениваю, какие идеально ровные дорожки расчистила на сей раз.

— Теперь освежуй кроликов, — всучивает мне мёртвые тушки. — Потом наколи дров.

«Я тебе что, прислуга?» — хочется выкрикнуть от негодования, но вовремя прикусываю язык. Всё же он проявил ко мне благодушие и не выпер тогда в неизвестность. Да, мне приходится вкалывать по восемнадцать часов, как заключённой на сибирской каторге, набивая себе новые синяки и стирая руки до кровавых мозолей. Но так или иначе, я в долгу перед Лесником. Поэтому не мне злиться или жаловаться, что при такой высокой ежедневной нагрузке у меня может случиться выгорание. Мне бы в первую очередь выжить в этом безжалостном мире. А потом уже думать про психическое здоровье.

На днях, когда мы с Армоном ходили за хворостом, случайно наткнулись на лагерь кочевников, которых всех до одного задрал какой-то зверь. Всех! Двадцать пять драконов! Включая восемь женщин и двух детей, одному из которых было приблизительно пять, а другому — около года.

Он разорвал их на куски (в прямом смысле) не ради пропитания или того, что защищал своё потомство. Как сказал Лесник: «Тогда бы на снегу отпечатались следы и мелких особей». Но их там не было. А потому, что утолял жажду крови. Вот так… в одно мгновение жизни опытных кочевников, среди которых были и закалённые в боях воины, оборвалась алчным до чужих страданий зверем.

Мне приходится прилагать усилия, чтобы уснуть и не вспомнить те разодранные тела, лежащие в лужах застывшей крови и собственных кишках. Умаляет мою впечатлительность лишь то, что кровь у местных жителей не алого цвета, как у людей, а соответствующая их видовой принадлежности. То есть у золотых — золотая, серебряных — серебряная, у стальных и железных — светло-серо-синяя, у медных и бронзовых — коричневато-соломенно-серая, а у смесков она грязно-серо-чёрная.

Но даже несмотря на то, что их цвет крови для меня не совсем воспринимался как кровь. Изуродованные тела, оторванные головы с застывшим ужасом в стеклянных глазах и конечности, которые мне приходилось собирать по заснеженному полю, превозмогая себя и свой собственный ужас, до сих пор вспыхивают в моей памяти. Причём так ярко, что периодически возникает ощущение, словно я до сих пор собираю растерзанные останки в кучу, чтобы затем придать их огню.

«Ты же не хочешь, чтобы на запах разлагающейся плоти сюда приманилось и другое зверьё?» — приглушённым эхом раздаётся голос Армона в моих воспоминаниях, который как раз таки и заставил меня расчищать устланную трупами местность.

«Не хочу», — сказала тогда я, дрожа от страха, отвращения и какого-то чувства неотвратимости.

После того как