Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

Верхняя строка. Та самая, ради которой я и открыл журнал. В июне система на вопросы о взносе просто молчала, а в июле отказывала со ссылкой на мой уровень. Прижму и выясню, пообещал я себе тогда. Ну что, попробуем еще раз.

Состав и основание операции «Стартовый взнос»?

Отказано. Сведения об операции доступны со следующего уровня обслуживания.

Ага. В июле было «недоступны на текущем уровне», теперь «доступны со следующего». Растем.

Как повышается уровень обслуживания?

Уровень обслуживания пересматривается по итогам значимых событий профиля пользователя.

И это тоже было новостью, потому что в июле на тот же вопрос мне отвечали, что порядок повышения раскрывается только при достижении самого уровня. Значимые события, выходит. Одно такое у меня как раз начиналось в пятницу, в городе Новосибирске.

Перечень значимых событий?

Отказано. Перечень не раскрывается.

Ну еще бы. Было бы странно, если бы система вдруг выложила прайс на собственные тайны. Я свернул окно и полежал, глядя в темный потолок. Если успешное подтверждение поднимало уровень, наши интересы совпадали. Вот только значимым событием мог оказаться и провал. Пока это была только догадка, а ответ, похоже, лежал в верхней строке журнала.

В кармане висевшей на крючке рубашки хранилась Таськина «Аленка». Есть ее полагалось, когда читаешь что-то интересное, — такое было условие. Задачник Киры под условие не подходил, а журнал операций… пожалуй, да, но им сыт не будешь. Потерплю до настоящей интересной книжки.

За стенкой, в третьем купе, хохотнули раз, потом другой. Сквозь перестук колес долетело «телевизионный гений», и смех повторился уже в два голоса. Стенки в литерном вагоне оказались тонкими. А может, там и не старались говорить тихо.

Ну и пусть ржут на здоровье. Мне от их смеха ни холодно, ни жарко… ладно, вру. Немного жарко.

Поезд шел на восток, набирая по стране часы разницы. Первая работа у меня в пятницу. А доказывать, что я чего-то стою, придется, похоже, уже завтра, с самого утра.

Свою лампу Кира выключила первой и легла, как привыкла дома — на правый бок лицом к стенке.

Поезд покачивало, колеса стучали ровно, с малым сбоем на стыках, и под этот звук хорошо думалось. Засыпала она всегда быстро, но перед сном полагалась проверка.

Кира уже и не помнила, когда у нее завелась эта привычка, но, не проанализировав события дня, уснуть не могла. Кажется, с первого класса, а может, и раньше — с садика.

В общем, каждый прожитый день Кира по пунктам проверяла и анализировала.

Последним стояло расписание. Подъем в семь утра, в восемь — математика, начать с геометрии. Все это расписано на бумаге. Час до Батайска она сегодня не потеряла и дальше терять время на учебу тоже не собиралась. Листок с расписанием предусмотрительно, чтобы не улетел, положила в сборник под обложкой, а рабочий карандаш остался на столике. Все, как и должно быть.

Следующим пунктом шел Гончаров. Вернее, то, как на него среагировали остальные, атаковав в коридоре.

Заступаться за него, понятно, она не собиралась, да и вопросы Осокина были вполне разумные. Она сама задавала их себе месяц назад, но ответить на них должен был Новосибирск, а не она. Так она себе и сказала, сидя над очередным сборником задач. Сиди, мол, Кира, решай свое, а по другим тебя не спрашивают.

А потом услышала, какая за дверью стоит нехорошая тишина, и откатила дверь раньше, чем додумала мысль, что хочет ответить за Ромку. Рассказала всем то, что видела своими глазами, а под конец назвала происходящее травлей.

Теперь, в темноте, она не могла понять, что на нее нашло. Да, она сказала правду и могла повторить каждое слово, правда от этого не изменилась бы. Факты сходились.

Не сходилось другое: вышла-то она не из-за фактов, потому что те спокойно подождали бы до Новосибирска. Она вышла, потому что один раз уже промолчала.

Про последний звонок Кира думать не любила, но все равно думала часто. Ромка тогда встал перед всеми и запел, глядя на нее так, что деться было некуда. Пел, честно говоря, так себе. Неумело. Слова были слащавые, где-то подслушанные, и она ответила то, что думала, потому что врать не умела. Это была правда. Правда, сказанная при классе, и класс сделал с ней то, что делает всегда в таких ситуациях. Заржал. Громче всех хохотал Черкасов. Рома беззвучно заплакал и убежал, а она осталась сидеть, потому что не знала, что говорят в таких случаях, а говорить не то не хотела.

А через несколько дней Гончаров чуть не утонул. Говорили, что топился из-за нее. Бред, конечно, но чужие слова больно резали по сердцу.

Эту задачу она решала каждый вечер второй месяц и не могла найти ответ. Где была ее ошибка? В словах, в тоне, в том, что осталась сидеть, когда нужно было пойти за ним? Задача не решалась, потому что проверить было нельзя. Исходные данные остались в мае, и пути назад к ним не было.

С этим она и жила. Задача была без проверки, а вместо ответа — тихое дыхание Ромки в метре от нее.

С чего она вообще решила остаться с ним в одном купе?

Когда решали, где ей ехать и с кем, будто ее самой в купе не было, она промолчала, потому что злиться на ошибку в ведомости глупо, а на людей — точно не за что. Ведь Корнеев решал свою задачу по четким правилам.

Потом, когда ее наконец спросили, она ответила, что переселяться из-за чужой ошибки ей неудобно. Это была правда, но неполная.

Полная правда была короче — с Ромкой ей спокойно. Можно спокойно готовиться, спокойно молчать над задачей и спокойно пить чай, когда весь вагон ест курицу, и никто не пристает с уговорами.

Ребята, кстати, сходились лучше, чем она думала, а к вечеру вагон вообще стал похож на группу одноклассников. Оксана с кульками семечек, Яша со своим обменом яблок на другую еду, Альфия с вечными салфетками, Гридин со своей радиоволной, которую вел от самого Сальска. Здорово, что здесь все были как она — немного того. Никто у нее не спрашивал, почему она все время с задачником. Здесь у каждого был своего рода задачник.

Когда Элени Пападаки сказала в коридоре, что Гончарову можно больше всех, Кира на это даже не среагировала, вот что странно. Пападаки перемножала в уме