Тень террасы кипарисов - Виталий Хонихоев
Я выпрямилась, ступая вслед за моей химэ. Сегодня за нами прислали два паланкина вместо одного, и это значило что не только Соно-химэ, Принцесса Павильона Весенней Луны является приглашенным лицом, но и некая Такэда-но Аяко, старшая фрейлина этой самой принцессы — тоже желанная и приглашенная гостья. Благодаря некоему Господину Сякухати, Зимней Флейте и или как его называли на континентальный манер — Да Рену, слава о событиях той ночи уже разнеслась не только по дворцу, но и по всей столице и скорее всего — большая часть страны уже знает об этом. Почему? Да потому что появилась «Песнь Полуночи» под биву и барабан, сказание-эпос-песня, эдакий боевой речитатив, что читают напевным голосом, повышая и понижая тон, а в самой «Песне» есть несколько глав, все как и положено по жанру драматургии — сперва глава о жадном и гадком лорде То, который, вот ужас-то, оказывается пытался подсунуть Императору девушек с нечистой кровью, но Хранительница Традиций, Принцесса Соно-но Цубонэ — встала на защиту чистоты крови Императорской Семьи и посрамленные девушки, которые наверняка были порождениями демонов-они, желающими захватить власть в стране — были вынуждены умереть. Однако злой и ужасный лорд То не смирился с этим и как только узнал что Императрица решила навестить свою сводную сестру Соно-химэ, — обманным путем выправил указ об аресте Императрицы и Принцессы Соно и направил в Павильон Весенней Луны три сотни отборных бойцов. И после этого начиналась «Песнь Полуночи: Битва Сокола с Вороном»… и все такое прочее.
В общем я уже поняла что место в легенде мне обеспечено и почти смирилась с этим фактом, хорошо еще что не все меня в лицо знают, таблоидов с глянцевыми обложками тут пока нет и я все еще могу совершенно спокойно шариться в Нижнем Городе на рынках и никто в меня пальцем тыкать не будет и толпы собираться тоже не будут, потому что никому и в голову не придет что Смертоносная Вдова и Первая Похабница Хэйан-кё — может вот так спокойно на рынке к горьким огурцам прицениваться. Спасибо Аматэрасу за маленькие милости — так подумала я, ступая вслед за своей химэ во двор Сисидэна.
Двор перед залом с рассвета выравнивали граблями. Белый песок, чистый, привозной, просеянный, был расчёсан длинными полосами, ровными, как строки на свитке, и полосы эти шли от южных ворот к ступеням, и по ним нельзя было ступать, для ступания были положены циновки и настилы, а песок существовал исключительно для того, чтобы им восхищались, и в этом, если задуматься, вся здешняя государственность: огромный труд десятков людей, потраченный на поверхность, по которой не пройдёт никто. Слева, если стоять лицом к залу, росла вишня, справа — померанец, тот самый татибана, и я, как всякий раз, поймала себя на дурацкой мысли, что дерево нашего наместника-медведя стоит на почётном месте у самых ступеней, а его самого выставили из столицы. Оба дерева были подвязаны, подстрижены, подпёрты бамбуковыми рогатками, а под померанцем расстелили белую ткань, чтобы, если упадёт плод, он упал на чистое.
Вдоль настилов, по обе стороны, стояли воины — теперь в алых доспехах. Двумя рядами, по восемь шагов между рядами, в лакированных латах цвета варёного рака, с оранжевыми шнурами, с луками в чехлах, с колчанами. Над ними, на длинных бамбуковых шестах, висели знамёна-нобори, длинные, узкие, алые, с бабочкой-агэха, которую я про себя упорно зову махаоном, и знамёна эти не колыхались, потому что день выбрали безветренный — а если бы ветер всё-таки поднялся, я уверена, нашёлся бы чиновник, который отменил бы ветер приказом. И ветер конечно бы послушался, ведь как можно ослушаться чиновника Императорской Канцелярии? Никак невозможно.
Внутри было темнее, чем снаружи, и прохладнее, и пахло сразу тремя вещами: свежими циновками, лаком и дымом благовоний, причём дым тут не курится, а стоит — плотными невидимыми пластами, и, проходя, ты этот пласт разрезаешь и тащишь за собой, как тащишь за собой воду, входя в реку.
Зал огромен и почти пуст, и его роскошь — роскошь пустоты и пространства: гигантские кипарисовые столбы, отёсанные так, что на них не видно следа тесла, поднимаются к тёмному потолку, между столбами — ничего, никакой мебели, ни кресел, ни лавок, только настил из циновок, уложенных с чёрной каймой, и по каймам этим все знают, где кому сидеть, потому что кайма — это уже чин. Пол натёрт до того состояния, когда он отражает не предметы, а цвета, и по нему всё утро ходили служки в мягких носках, дышали на пятна и растирали их рукавом.
В глубине зала стоял помост, и на помосте, под лаковым навесом на четырёх столбиках, помещался трон — высокое сооружение с балдахином, с занавесями по бокам, подхваченными шёлковыми шнурами, с птицей-фениксом на маковке, — и трон этот был пуст.
Пуст он был не по недосмотру не потому, что Император занемог, задержался или изволил гневаться. Он был пуст сегодня, был пуст в прошлое царствование и будет пуст в следующее, и вся церемония строилась вокруг этой пустоты с той же тщательностью, с какой строится дом вокруг очага. Сын Неба слишком священен, чтобы на него смотрели; лицо его не должно быть видано подданными; голоса его не должен слышать никто, кроме избранных; и потому существование Императора в этом дворце устроено так же, как существование божества в святилище — есть закрытый ящик, в ящике, как утверждают, лежит зеркало, зеркала никто не видел, ящику кланяются, и всем от этого хорошо. Вообще-то Три Священные Реликвии есть — Зеркало, Камень и Меч, но Зеркало самое главное.
Перед троном висели мису — бамбуковые шторы