Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

Это тип-топ гоп-стоп менеджеры АвтоВАЗа, выпуская сотни тысяч машин в год, возят свои задницы в «мерседесах», потому что их тонкие ранимые души не могут себе позволить чего-то иного. А простые инженеры и бизнесмены из Миддлтауна просто обязаны ездить на том, чем сами владеют и что сами производят. Иначе получается форменный сапожник без сапог.

Так что покамест бизнесмен, миллионер, плейбой и меценат Фрэнк Уилсон, человек, из номера которого, если верить газетам, каждое утро выходят разные звёзды Голливуда и прочие жаркие красотки нью-йоркского света и полусвета, а число амурных побед которого, если верить Уолтеру Уинчеллу и прочим коллегам по ремеслу, уверенно перевалило за сотню, вынужден кататься по Большому яблоку на «Джульетте».

Но ничего. Вот-вот парижский салон, на котором мы с Шелби наконец явим миру нашу новую машину, и вот тогда я пересяду на что-то куда более подходящее. Как её назвать, мы, правда, до сих пор не договорились, и решать придётся до Парижа.

Хотя сейчас голова у меня была занята совсем другим.

А вот и мой номер, тысяча четыреста четвёртый.

Строго говоря, не номер. Гостиная, спальня, ванная, гостевой санузел и маленькая передняя со встроенным шкафом — тысяча пятьсот сорок квадратных футов, почти вдвое больше той квартиры, которую я снимал тут неподалёку. Той самой, с вечно недовольным супервайзером Элси и этим гремящим чудовищем, паровым отоплением, которое произвело на меня такое впечатление, что даже сейчас, спустя два по-настоящему насыщенных года, я вспоминаю его чаще, чем хотелось бы.

Всё это мне при заселении лично показывал Айзеншпис, и показывал так, будто отель принадлежал ему, а не он отелю. Здание построил в девятьсот девятом Луис Боссерт, бушвикский лесопромышленник, снёсший ради этого старый «Пьерпонт». «Уолдорф-Астория Бруклина», мистер Уилсон, и это не мои слова, так писали газеты.

Я слушал его вполуха, пока не дошло до лесопромышленника. Человек всю жизнь торговал деревом и столяркой, разбогател на этом, а разбогатев, построил себе дом и обшил его собственным товаром сверху донизу. Красное дерево на дверях, красное дерево на панелях, красное дерево на оконных переплётах — сплошная витрина, растянутая на четырнадцать этажей и работающая полвека.

Уважаю. Правильный был мужик.

Окно я с вечера оставил приоткрытым, и вместе с сухим утренним воздухом в комнату шёл звук: далёкий ровный гул порта, чей-то буксирный гудок и машины на Монтегю четырнадцатью этажами ниже.

Над номером раньше располагался «Марин Руф» — ресторан с оркестром и танцами до двух ночи, из-за которого верхние этажи тридцать лет считались самыми беспокойными в отеле. Его закрыли в сорок девятом, и с тех пор надо мной не было ничего, кроме запертого пустого зала. Когда Айзеншпис предложил мне на выбор четыре варианта и назвал этот последним, я сразу же его и взял. А тут с гарантией сверху никого.

Рубашку тоже пришлось снять. Кофе прошёл через пиджак насквозь, и на груди у меня расплылось бурое пятно с неровными краями, а по рубашке спереди шла ещё дорожка мелких брызг, до самого пояса. Я скомкал её, бросил на кровать и пошёл в ванную.

А вот там меня ждал сюрприз. Над раковинами шло зеркало во всю мраморную доску, с матовыми лампами по бокам, и лампы эти давали ровный свет без единой тени, то есть свет, в котором бреются, а не разглядывают себя, и он мне честно показал, что утром я торопился и полосу под правой челюстью, там, где скула уходит к уху, пропустил начисто. Такое я и дома не пропускаю, а там нет вездесущих репортёров.

Так что пришлось доставать станок, разводить мыло и бриться заново, целиком, потому что подправлять одну полосу — это гарантированно получить две.

В шкафу висело полдюжины костюмов: Люк привёз их из Миддлтауна одним заходом, вместе с обувью и коробкой рубашек.

Я взял тот, на котором палец остановился, — выпал тёмно-серый, — и переодеваться пришлось целиком, вместе с брюками, хотя брюки от залитого костюма были в полном порядке. Светлое с тёмным не сочеталось никак, а являться в контору в разных половинах от двух костюмов я всё-таки не собирался.

Свежая рубашка, галстук в руку, и к зеркалу.

Виндзорский узел я не вяжу принципиально. Слишком широкий, слишком ровный, слишком симметричный — сразу видно человека, который две минуты стоял перед зеркалом и старался. Четвёрка честнее: чуть кривая, чуть вытянутая, и вязать её можно не глядя, что я, собственно, и делал, потому что смотрел в это время не в зеркало, а в окно.

Утро было из тех, ради которых в Нью-Йорке терпят все остальные триста с лишним дней в году.

Конец сентября здесь — это лучшее время. Августовская парилка, от которой рубашка прилипает к спине по дороге от машины до двери, уходит окончательно, влага из воздуха пропадает, и остаётся сухое тепло и такая прозрачность, что видно на десять миль без всякого бинокля. Свет к этому времени тоже меняется, идёт ниже и желтее, и все кирпичные стены в городе, которые в июле были просто бурыми, вдруг делаются золотыми. В газете, которую я оставил внизу на столике, в верхнем правом углу первой полосы стояло «Ясно, тепло», и это был тот редкий случай, когда синоптики не соврали.

Окна у меня выходили на запад, а четырнадцатый этаж в Бруклин-Хайтс — это выше всего, что стоит между тобой и водой. Левое окно наполовину съедала кондиционерная коробка, зато правое было чистое от подоконника до верха.

Внизу, прямо подо мной, лежали крыши Коламбия-Хайтс: бурый кирпич, коричневый песчаник, мансардные окошки, водонапорные баки на ногах-подпорках, печные трубы в три и четыре штуки на дом. Дальше шла зелёная полоса Променада, которую доделали всего пять лет назад, накрыв ею магистраль, и сейчас, в девятом часу, по ней уже шли люди — с собаками, с колясками, с портфелями, срезая дорогу к подземке. А сразу за Променадом земля обрывалась вниз, к Фурман-стрит, и начинался порт.

Пирсы отсюда были видны все, вместе с крышами пакгаузов, с рельсами, с грузовиками, стоявшими вдоль складов носом к воротам, и с судами, ошвартованными лагом к причалам, так что торчали одни надстройки и лес грузовых стрел. Стрелы двигались, из труб шёл дым, и хотя с пятисот метров ничего толком не разобрать, общее шевеление было видно прекрасно: порт работал с семи утра и в этот час набирал полные обороты.

За портом лежала вода, и по воде ползали буксиры — маленькие, чёрные, с белой пеной под скулой, — и таскали за собой лихтеры и вагонные баржи, груженные товарными вагонами,