Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
— Рядовой Свириденко! — первым вызвали молодого солдата из первой роты, которому присудили пять сотен палок.
Солдата привязали к ружью, унтер-офицеры первой роты крепко затягивали ремень, что-то говорили ему на ухо.
— Марш!
Забил барабан, осужденного повели сквозь строй. Первый шпицрутен хлестнул его по голой спине, и я невольно вздрогнул, а солдат выгнулся дугой, чтобы в этот же момент его ударил второй.
Карл Францевич механически считал удары, громко называя цифру. Присутствие лекаря было обязательно. Вдруг кто-то поранится.
Я смотрел, не в силах отвести взгляд.
— Смотрите, Гусев, смотрите, до самого конца, — тихо произнёс поручик Ефимов. — Офицер обязан видеть, что делается по его рапорту.
Издёвки в его словах я не ощутил, наоборот, поручику и самому было неприятно видеть эту экзекуцию.
И я смотрел, тихо считая удары вместе с полковым доктором. Ефимов смотрел безразлично, Клеркер морщился. Премьер-майор Рамзай поглядывал с удовлетворением и удовольствием, будто смотрел не на экзекуцию солдата, а в окно женской бани.
Если поначалу Свириденко дёргался и шипел, то к седьмому десятку ударов лишь вздрагивал. Кожа на спине лопнула, каждый новый удар приходился по голому мясу, а его продолжали вести через строй. На второй сотне ударов он начал кричать.
Сердце обливалось кровью всякий раз, когда тонкий гибкий прут опускался на его спину. Я подумал вдруг, что если бы не полученный чин прапорщика, мне пришлось бы, скорее всего, вести солдат, а не наблюдать со стороны. Подгонять или, наоборот, тянуть. Я снова сглотнул слюну, чувствуя, как подкатывает тошнота.
На середине строя он рухнул наземь кулём.
— Стой, — приказал Рамзай.
Барабан затих, экзекуция остановилась. Карл Францевич подошёл к лежащему ничком солдату, проверил пульс, осмотрел со всех сторон.
— Жив, — доложил он. — Продолжать может.
— Отлейте его водой, — брезгливо произнёс Рамзай.
Профос выплеснул ведро воды на несчастного Свириденко, тот застонал. Я вспомнил вдруг свою порку и острое желание потерять сознание, чтобы эта пытка закончилась. Не закончилась бы.
— Пощады… Умоляю… — хрипел Свириденко.
— Продолжайте, — приказал Рамзай.
Солдата потащили дальше. Каждый шаг давался ему с трудом, и под конец его уже почти волокли за собой унтеры.
— Стой! — рявкнул неожиданно Рамзай, когда до конца строя оставалось всего несколько шагов. — Кто вполсилы бьёт⁈ Кто ещё вполсилы бить будет, местами с ним поменяетесь, ясно⁈ Продолжайте.
Шпицрутены взлетали и опускались теперь гораздо быстрее и сильнее. Когда все пять сотен палок оказались выданы, Карл Францевич снова подошёл к осужденному.
— В лазарет, — приказал он, и два фельдшера потащили бесчувственное тело в сторону лазарета.
Меня даже кольнула обида. Меня выхаживать пришлось Иванычу, видимо, сотню палок здесь даже за наказание не считали.
Четверо оставшихся осужденных теперь были бледными, как полотно. Никто не знал, кто станет следующим, и эта неизвестность пугала их даже сильнее, чем окровавленные шпицрутены в руках их сослуживцев.
— Рядовой Краснов! — вторым вызвали Афанасия, из нашей роты.
Он был неплохим солдатом, особо ничем не выделяющимся, служил как все. Вот только он вместе с Никифором покинул батарею и тем самым заработал себе шпицрутены. Всего одна ошибка…
Вести его через строй предстояло Жукову и Духонину, и они теперь привязывали Афанасия к стволу ружья, а тот затравленно озирался по сторонам.
— Марш, — равнодушно приказал Рамзай.
Снова ударил барабан, второго осужденного повели сквозь строй. Первые удары он снёс молча, только дыхание сбилось. Даже когда кожа наконец лопнула и очередной удар пришёлся по мясу, он только втянул воздух сквозь сжатые зубы.
Я даже зауважал его за эту стойкость. Всё-таки я на собственной шкуре знал, как это непросто, держать лицо, когда тебя изо всех сил бьют прутьями по спине.
Ему присудили тысячу, то есть, пройти туда и обратно, и я был уверен, что он сдюжит. Если бы он не рухнул после двух сотен ударов. Рядовой Краснов упал и больше не вставал, не реагируя ни на окрики унтеров, ни на попытки его поднять.
Затевахин выплеснул на него ведро воды, но и к этому Афанасий оказался равнодушен. Тогда к нему подошёл доктор.
Карл Францевич присел на корточки рядом с ним, потрогал шею, прислонил тыльную сторону ладони к губам, встал, отряхивая руки.
— Мёртв, — заключил немец. — Сердце не выдержало, полагаю.
Тело унесли за строй, без какой-либо паузы, словно это было абсолютно рядовое событие.
— Следующего! — крикнул Затевахин.
Следующим был Никифор. Он беспрестанно озирался, облизывал губы, искал варианты, пути отхода, но никаких шансов избежать наказания у него не было. Его теперь привязывали к тому же ружью, что и Афанасия.
Никифор нашёл меня взглядом, ничего не выражающим, но я чувствовал исходящую от него ненависть. Примерно так же я смотрел на Рамзая два года назад.
Он отвернулся и пошёл, стойко выдерживая первые удары, стараясь не кричать и не шипеть. Каждый в строю знал, за что бьёт, и бил в полную силу, без сожаления.
А я мысленно прокручивал события того дня и бой за батарею. Вот ломается строй во время налёта кавалерии, вот мы вынуждены отходить, по нам из дыма бьют перепуганные казанцы. Вот мы выходим к батарее, занимаем позиции. На суде Никифор был прав, мы действовали не по уставу, но если бы мы встретили неприятеля фрунтом, то первый же залп похоронил бы все наши надежды удержаться на батарее.
Мы оборонялись рассыпным строем, и я физически не мог стоять над душой у каждого, или поставить капрала с палкой, солдаты действовали почти самостоятельно, выбирая цели и стреляя по врагу. Поэтому остановить Никифора не получилось. Он убежал к обозу, покинул поле боя. И нам повезло, что пруссак на тот момент уже выдохся. Если бы туда подошли свежие силы неприятеля, я бы тут не стоял.
Никифор шёл, получая заслуженные удары, под барабан, который настырно пульсировал где-то на краю сознания, и мне одновременно было жаль его, и в то же время я не сомневался в заслуженности этого наказания. Страшное, но в то же время справедливое.
До конца строя он дошёл на одних морально-волевых, но на этом ничего не закончилось, унтер-офицеры развернули его и поволокли обратно. Весь путь предстояло пройти заново. Вся его спина превратилась в сплошное кровавое месиво, его уже просто тащили за собой, потому как идти самостоятельно он не мог.
В ход экзекуции вмешался Карл Францевич, осужденный уже бессильно повис на