Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Ладно. Хватит читать, пора работать.

Рейвер дал четкую инструкцию, и я собирался выполнить её с точностью аптекаря, у которого проверка. Никакой магии, никаких свечей и пентаграмм. Только ритейл, только хардкор.

Первым делом я оторвал кусок чистой кассовой ленты и расстелил на прилавке. Получилась стерильная рабочая зона… ну, по меркам круглосуточного ларька стерильная. Сверху положил пластиковую ложечку, оставшуюся от «Доширака». Дешевую, мутно-белую, с заусенцем на ручке. Рейвер настаивал: только дешевый пластик. Серебро квас уважает аж до взрывоопасности, а одноразовую ложку презирает, и в этом презрении наше спасение.

Рядом я торжественно водрузил половину луковицы. Репчатой, злой, очищенной до скрипучей белизны.

Понюхал. Глаза сразу защипало.

— Прекрасно, — оценил я. — Якорь реальности готов. Ничто так не возвращает в бренный мир, как сырой лук. Проверено поколениями.

Котя чихнул и отсел подальше.

Теперь главное. Я взял бутылку, с усилием обломал жесткий сургуч — красные крошки со стуком брызнули на прилавок, — и потянул пробку. Она вышла с тихим вздохом, будто бутылка долго держала дыхание и наконец выдохнула.

Запахло… квасом. Обычным, хлебным, бабушкиным. С легкой ноткой чего-то еще, чего-то похожего на… почему-то запах между вагонами метро глубокой ночью.

По крайней мере мне так показалось. Хотя и ассоциация странная, согласен.

Я наклонил бутылку над ложечкой, целясь выдавить одну каплю.

Капля не пошла.

Жидкость внутри была густая, как мазут пополам со сгущенкой. Она доползла до горлышка, выглянула наружу тёмным глянцевым языком… и потянулась не вниз, к ложке, а вбок. К моим пальцам, к теплу.

— Э, нет, — сказал я и отодвинул руку.

Язык кваса послушно изогнулся следом. Гравитация его интересовала примерно как меня курс философии: слышал, что существует, но лично не сталкивался.

— Так, — я перехватил бутылку. — Слушай сюда, продукт. Ты пробит по кассе. Чек сохранен. С юридической точки зрения ты теперь мой, и капать ты будешь туда, куда скажет собственник.

Продукт аргумент не оценил и начал уползать обратно в бутылку. Медленно, с достоинством, как кот, которого позвали купаться.

Пришлось идти на крайние меры. Я достал из стакана с приборами пластиковый ножик, тоже дошираковский, прижал горлышко над ложкой и буквально срезал каплю с тянущегося языка.

Квас издал звук. Тихий, но отчетливый, похожий на треск рвущегося шелка. У меня по рукам побежали мурашки, а Котя на дальнем конце прилавка встал и распушился в полтора кота.

Капля шлепнулась в ложечку и улеглась там идеальной черной полусферой. Не растеклась. Лежала и, готов поклясться, ждала.

Я с силой вогнал пробку обратно в горлышко, смахнул сургучные крошки в сторону и на всякий случай придавил сверху гирькой от весов. Потом посмотрел на дедовы часы.

03:31

Две минуты. Сердце стучало ровно, но как-то громко, будто тоже читало этикетку и запомнило про зловещее «дрожжи не».

— Значит так, Котя, — сказал я, потому что молчать было хуже. — План простой. В три тридцать три я это глотаю. Потом думаю про налоги. Потом ем лук. Потом либо получаю иммунитет к Изнанке, либо ты становишься единственным сотрудником точки и тебе придется освоить кассу. Лапой по клавише, чек в зубы, всё как учили.

Котя смотрел на меня янтарными глазами, и в них читалось: «Оклад мой сосисочный не трогай, остальное делай что хочешь».

— И вот еще, — добавил я. — Если из меня полезет что-то с щупальцами, не ешь это. Даже если оно будет пахнуть сосисками. Особенно если оно будет пахнуть сосисками.

03:32

Я взял ложечку. Рука не дрожала, и я решил считать это хорошим знаком. Капля в ложке чуть заметно колыхнулась, разворачиваясь к моему лицу, как подсолнух к солнцу.

Приятного мало, когда на тебя…. кхм… разворачивается жидкость. Да ещё и, сука, неньютоновская во все поля…

В голове напоследок пронеслось всё, что положено проноситься: Рейвер с его пластиковой катаной, Лера с заводным сердцем, штрих-код на шее Стаса, четыреста двенадцать лет со шваброй. И зарплата вместе с Терминалом второго уровня.

Жаба внутри меня положила лапу мне на плечо и сурово кивнула. Мы были готовы.

Секундная стрелка хронографа доползла до пятидесяти восьми.

Пятьдесят девять…

Экран терминала мигнул зеленым.

03:33

Я закинул каплю в рот.

p. s.: На Бусти (ссылка в примечании к книге) закинул еще пак бонусных Артов для Клуба + в Телеге тоже скоро будет

Особняк, которого нет на картах

Особняк в это утро гудел, как улей после встречи с медведем.

Гоша тащил через большую гостиную стремянку, семь корзин из-под фруктов и полотенце размером с парус. Корзины он нес осторожно, потому что содержимое огрызалось.

В одной корзине лежали пальцы. В другой шевелились фрагменты рук. Третья, самая беспокойная, была накрыта крышкой и подпрыгивала.

— Тихо, тихо, госпожа Эрранти, — бормотал Гоша в крышку. — Сейчас вас соберут. Уже несут нитки.

Из корзины донеслось приглушенное рычание. Судя по интонации, госпожа Эрранти высказывалась о происхождении Гоши, всей его родни и лично Зеленого Пса. Разобрать слова мешало то, что рот госпожи лежал отдельно, лицом вниз.

…Посреди гостиной, на дубовом столе размером с маленький теннисный корт, Шамхат раскладывала сестру, как пазл на две тысячи деталей.

Работала она вдумчиво, с цыганской иглой в руке и с нескрываемым удовольствием на лице. Нитка тянулась золотая, прочная, из тех, которыми в этом доме зашивали вещи посерьезнее платьев.

— Так, — промурлыкала Шамхат, прикладывая кусок предплечья к плечу. — Это сюда… Нет, погоди. Это, кажется, от бедра. Милая, у тебя все части такие мускулистые, что я пугаюсь немножечко.

Корзина с ртом взорвалась глухим неразборчивым ревом.

— Не ругайся, я стараюсь, — Шамхат сделала стежок. — И не дергайся. Шов пойдет волной, будешь потом полосатая, как зебра. Хотя тебе пошла бы смена стиля.

Кусок предплечья попытался вырваться и уползти. Характер у Эрранти был такой, что им пропиталось каждое отдельно взятое ребро. Пальцы в корзинке пытались сжиматься в кулаки, локоть бодался, а левая ступня уже дважды пнула Гошу.

— Вот же порода, — восхитилась Шамхат, прижимая беглое предплечье коленом. — Тебя даже по кусочкам не собрать без боя. Гоша! Подержи вот это. Оно кусается? Нет, кусается другое. Держи смело.

Гоша взял. По лицу его было видно: двенадцать лет практики, а к некоторым вещам не привыкнуть.

Занятная деталь, которую Гоша старался не разглядывать: срезы на кусках госпожи были неправильные. Ни капли крови, вся она оставалась внутри, будто ей запретили вытекать. Сами срезы блестели гладко и матово,