ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Отдельно, — кивнул Сабуров. — Только акт сам по себе ещё не устанавливает, что стволы списали неправильно. Вы же об этом и в прошении писали.
— Верно, — подтвердил я. — Но есть ещё одна бумага. Она у штабс-ротмистра Аверкиева, не у вас в деле.
Я рассказал о записке «Захар молчит. И ты помолчи», найденной на моём пороге. Бумага оказалась корешком под номером сорок девять, вырванным из конторской книги расписок. Аверкиев осмотрел книгу и установил, что в субботу после обеда лист ещё находился на месте, а в ночь на понедельник записка уже лежала у моего дома. Кто именно и когда вырвал лист, выяснить не удалось.
Сабуров взял перо, но пока не писал.
— Записка про того же свидетеля, который сегодня у вас был, — продолжил я. — Только написана, когда он молчал. А что у заводских ворот восьмого апреля происходило, я сам слышал и готов показать.
— Что именно происходило? — уточнил капитан.
— Ковригин разговаривал с Захаром и его сыном при выходящей смене, — ответил я. — Говорил, что приёмка теперь в руках людей Михаила Павловича, что бракоделов на заводе держать не станут. Потом напомнил Захару о внуках, которым хлеб нужен каждый день, а не следовательские бумаги. Степан стоял рядом, всё слышал. И другие мастеровые слышали, хотя всех по именам я не назову.
— Что ж, мастер, тут вы мне и впрямь помогли, — признал Сабуров, придвигая чистый лист. — Садитесь, Курбатов. Покажете как положено.
Я сел к столу. Зря Ковригин угрожал Захару при мне. Если рассчитывал, что я это спущу, — ошибся.
Сабуров подробно расспросил меня о разговоре у заводских ворот и дал прочитать показание. Я уточнил, за какие слова могу поручиться дословно, и подписал.
Капитан вызвал писаря:
— Получите у Аверкиева материалы о записке на корешке номер сорок девять и осмотре конторской книги. Вместе с показанием Курбатова и делом о барке Лаптева сегодня же представим начальству. Буду ходатайствовать о заключении Ковригина под стражу за давление на свидетелей.
— Слушаюсь, ваше благородие, — ответил писарь.
Показание Захара Сабуров убрал в отдельную папку:
— Это до комиссии не оглашать. Пусть Ковригин думает, что взяли за записку. Там ведь написано, что Захар молчит.
— Разубеждать его не стану, господин капитан, — кивнул я.
Он запер папку в ящик и отпустил меня. В коридоре на лавке ждал Захар: своё показание он уже подписал. Мы вышли на крыльцо вместе. У ступеней ожидал Степан. Видимо, от Голутвина он пришёл сразу после утренней работы: рабочий кафтан был испачкан маслом, на рукаве белела металлическая пыль. Завидев отца, он подошёл и взял его под руку.
— Домой, батя? — спросил он.
— Домой, — кивнул Захар. — На сегодня всё.
Степан повёл отца к улице, придерживая под локоть на разбитых ступенях.
К вечеру Аверкиев сообщил мне:
— Ковригина взяли под стражу. Сабуров, кстати, вашу помощь хвалил. Вовремя вы рассказали об угрозах.
— Рад, что пригодилось, ваше благородие, — ответил я.
Похвалу было приятно слышать. Хотя к заводским кражам и я имел отношение. Точнее, прежний Ванька, носивший железо Мокею. За те дела я уже рассчитался с казной. Теперь помогал добраться до тех, кто годами наживался на чужой работе и чужой беде.
Опасности для Захара стало меньше, но в заводской конторе у бывшего приёмщика ещё оставались свои люди. Степан и без моих советов продолжал провожать отца.
В субботу, шестого мая, за завтраком мне передали повестку военно-судной комиссии. К одиннадцати часам надлежало явиться к аудитору с вещественными доказательствами по делу о подмене ствольного железа. Я отодвинул сундук и поддел ножом половицу. Под доской лежали свёрток с двумя обломками и сложенный вчетверо лист — так и не отправленное письмо о затворе, начатое словом «Господину…». Лист я оставил на месте. Пелагея Ивановна остановилась на пороге, взглянула на железо, но ни о чём не спросила. Тёмный обломок с пятнами ржавчины происходил из отцовской партии; его когда-то отдал мне Захар. Второй, светлее, остался от ствола, разорвавшегося на станке Власа прошлой весной. Время по-разному потрудилось над поверхностью, а излом сохранился одинаковый. Я проверил, не перепутались ли предметы, завернул обратно и положил в сумку.
— Опять понесёшь? Обратно отдадут? — спросила Дуня, заглянувшая из-за бабкиного плеча.
— На этот раз у комиссии останутся, — пояснил я сестре. — По ним будут разбирать, кто отцу негодное железо выдал.
Пелагея Ивановна помогла мне застегнуть сумку и у порога перекрестила её.
Доброе имя отцу вернули ещё в декабре. Теперь я добьюсь, чтобы при всех назвали того, кто его погубил.
К назначенному часу я добрался до помещения комиссии. Дежурный проверил повестку, после чего проводил в небольшую комнату, где за широким столом сидел немолодой чиновник с седыми бакенбардами. На нём был мундир военно-судного ведомства.
Перед ним лежали раскрытые книги и исписанные листы. При моём появлении Гусев отодвинул их:
— Мастер Курбатов? Я аудитор Гусев. Обломки принесли?
— Оба, господин аудитор, — подтвердил я и развернул тряпицу.
Гусев осмотрел железо, измерил каждый кусок и спросил о происхождении.
— Старый получил от Захара, с отцовской партии, — пояснил я. — Светлый — от ствола, разорвавшегося на станке Власа прошлой весной.
— Сам разрыв видели? — уточнил аудитор.
— Нет. Обломок получил позднее. Влас опознал его на сходе, это засвидетельствовал писарь старосты, — ответил я.
— Его показание у нас есть, — кивнул Гусев. — Вы подтвердите, как получили и хранили оба предмета.
Я рассказал всё по порядку. Аудитор прикрепил номерные бирки и опечатал обломки. Проверив описание, я расписался.
Гусев убрал железо и развернул передо мной таблицу:
— Теперь о книжке Мокея. После последнего допроса получили недостающие заводские книги. Из двадцати трёх номеров казённых стволов подтвердился двадцать один: принимал Ковригин, по его актам списывали в лом, затем те же номера появлялись у скупщика.
Рядом я заметил нашу с Натальей Гавриловной сводку брака и возвратов.
— Ваша работа пригодилась, — продолжил Гусев. — По сводке нашли партии, которые после браковки мастерам уже не возвращали. А номера позволили проверить, куда ушли отдельные стволы.
— Что с оставшимися двумя? — спросил я.
— В одном номере переставлены цифры, хотя день и акт совпадают. Возможно, описка, но пока это не доказано. Другой ствол по приёмной книге отпущен в войска, а в вывозной его нет. Как попал к Мокею, ещё предстоит выяснить, — объяснил аудитор.
Мне понравилась его осторожность. За поспешный вывод Ковригин наверняка ухватился бы на комиссии.
Гусев указал на отдельную выписку:
— Вот ради этой строки вас и вызвали. «Полоса ствольная заводская, хорошая, одна». Номера