Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Не хочу смотреть следующую один, — сказал я.

Доктор не ответил сразу. Потрогал край одеяла, спросил, не дует ли мне, и только потом произнёс:

— Вы можете и не увидеть следующую. Мы про вас тоже ничего не знаем наверняка.

— А если увижу?

Он посмотрел в сторону окна.

— Тогда, надеюсь, рядом будут люди. Не могу обещать вам нас, Михаил. Даже если бы вы старели как все, не мог бы.

Я знал это и сердился на знание. Анна подошла, увидела наши лица и спросила, о чём говорим. Я повторил не всё, только про следующее возвращение. Она некоторое время стояла молча, потом подтянула шаль у докторского плеча.

— Если доживёте, расскажете кому-нибудь, как мы сегодня собирались. Только не сочиняйте, что я с самого начала хотела смотреть. Я и сейчас думаю, что ужин остынет.

Руднёв улыбнулся. Я тоже, хотя горло всё ещё было сжато. Мы помогли ему подняться, передали трубу следующим и медленно пошли в дом. Позади спорили, кто что увидел; в кухне разогревали еду, ребёнка уже успокоили. В тот вечер никто не сказал ничего особенно мудрого, и всё же я впервые представил будущее не только как пустую комнату после ухода всех близких. От этого оно не сделалось желанным, но перестало быть совершенно пустым.

Тем временем. Европа, осень 1835 года

В европейских обсерваториях комету наблюдали иначе. Там готовили приборы, проверяли расчёты и отмечали положение на небе так, чтобы запись могла быть сопоставлена с чужой. Возвращение Галлеевой кометы ждали; у учёного было право ошибиться в наблюдении, но не превращать ожидание в увиденный факт. Непогода, слабый свет и устройство инструмента вмешивались в работу не меньше, чем нетерпение наблюдателя.

Один помощник записывал числа под диктовку, другой готовился повторить наведение. Их имена могли не попасть в рассказ о знаменитом возвращении, однако именно их внимательность должна была пережить ночь. На столе оставался лист, который позже прочтёт человек, не видевший этого неба и не знавший этих голосов.

Комета вернётся в 1910 году. Те, кто будет ждать её тогда, получат другие инструменты и новые сведения, но им всё равно придётся различать предсказанное и наблюдённое. Небесное тело соединяло поколения, не сохраняя ни одного наблюдателя; продолжалась работа, а люди, передававшие её друг другу, сменялись.

Утром Руднёв попросил бумагу. Записал год, несколько слов о трубе и о том, что мы видели. Почерк оказался крупнее обычного, в середине строки буквы чуть поползли вниз. Я предложил переписать начисто, но он покачал головой: это не письмо в журнал. Сложил лист и дал мне.

— Положите к вашим вещам. Потом будете спорить, кто первым нашёл. Я хочу иметь свидетельство, что это был Ян.

Я убрал бумагу в карман. Доктор видел, как осторожно я её складываю, однако не пошутил. Попросил принести чай и до вечера больше не говорил о следующей комете.

В начале октября холод вернулся в дом раньше, чем мы были готовы признать. По утрам изо рта у ворот шёл пар, в комнатах хотелось придвинуться к печи, Анна снова попросила утеплить нижний край двери. Я достал то самое сукно, которое искал прошлой осенью. Оно лежало на месте, всё ещё годное, а Руднёв уже не мог подняться за ним даже ради упрямства.

Приступ начался после короткого перехода из кухни. Доктор остановился возле стены, словно решил что-то спросить, и я узнал выражение его лица прежде, чем он прижал руку к груди. Подхватил под локоть, не стал тащить дальше, дождался, когда разрешит помочь сесть. На кухне ещё разговаривали. Мне пришлось позвать Анну, и по тому, как быстро она замолчала, я понял: она узнала мой голос.

Маркова привели к вечеру. Он слушал, спрашивал, долго держал пальцы на запястье. Руднёв отвечал коротко, потому что устал; я старался не говорить за него. После осмотра врач велел несколько дней отдыхать, уточнил назначения и вышел вместе со мной.

В сенях пахло мокрой шерстью. Марков медленно натягивал перчатку, я смотрел на него и ждал. Он наконец поднял голову.

— На такую же зиму, как прошлая, рассчитывать нельзя. Тогда у него было больше сил.

Я спросил, сколько осталось. Сам услышал, насколько нелеп вопрос, и всё равно ждал ответа. Марков сказал, что не знает. Что тяжёлый приступ может оказаться последним. Что это не значит, будто следующий обязательно будет последним. Потом замолчал, оставив меня с двумя одинаково страшными возможностями.

— Он хочет жить, — произнёс я зачем-то.

— Я знаю. Поэтому и прихожу.

Я отпустил его. Вернулся к доктору, рассказал сказанное почти дословно; слишком долго мы знали друг друга, чтобы он поверил в удобное утешение. Руднёв попросил помочь ему лечь и несколько минут смотрел в потолок. За дверью Анна объясняла домашним, что сегодня не следует заходить толпой, хотя никто ещё не собирался.

— Значит, следующую зиму мы не можем отложить, — сказал он наконец. — И наш разговор тоже.

Я сел рядом, вытянул из кармана лист про комету и зачем-то расправил на колене. Доктор посмотрел на него, потом на меня.

— Не сейчас, — попросил я. — Вы устали.

Он кивнул. Я приготовился к возражению, но он не стал спорить, только закрыл глаза. Бумага осталась у меня на коленях. Долго спустя, когда в доме погасили лишние свечи, я всё ещё сидел и слышал его неровное дыхание. Впервые его согласие отложить разговор напугало меня сильнее самого разговора.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.