Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
— Одну конкретную проверку — да. Ваш аппарат уже разрабатывает Тухачевского, поэтому пользоваться им же для независимого контроля собственных выводов бессмысленно.
— Очень удобная система получается. НКВД расследует, а товарищ Брежнев решает, кому можно доверять.
Киров не дал мне ответить.
— Решать будет Политбюро. У нас тут нет частных лавочек. Все — государственное!
— Я уже понял, Сергей Миронович.
— Вчера понял. Теперь посмотрим, сколько продержится моя директива!
Сталин усмехнулся.
— Посмотрим, посмотрим.
На том и порешили. Тухачевского пока не трогали, но наблюдение за ним усиливалось. Агранов продолжал оперативную разработку, а комиссия Кирова получала собственные каналы проверки. Любые действия в отношении высшего командования предписывалось согласовывать с Сергеем Мироновичем.
Уже в коридоре Киров задержал меня, дождавшись, пока впереди пройдут Ворошилов и Косиор.
— И ещё что хочу тебе сказать, Леонид Ильич. Ты Тухачевского терпеть не можешь.
— Не преувеличивайте.
— Да куда там! Скорее преуменьшаю. Он тебя тоже не любит. Поэтому, если найдёшь против него что-нибудь серьёзное, сначала два раза перепроверь. А если найдёшь что-нибудь в его пользу — перепроверь трижды!
Я молча кивнул. Смысл предупреждения был понятен: после наших столкновений на Военном совете любые компрометирующие Михаила Николаевича сведения показались бы сомнительными всем, кто знал историю наших взаимоотношений. Но была и противоположная ловушка — настолько привыкнуть спорить с Аграновым, что из чистого упрямства начать оправдывать Тухачевского.
* * *
Утром второго марта времени до очередного заседания Пленума оставалось немного, поэтому рабочую группу мы собрали прямо в кабинете Кирова. Здесь уже собрались Судоплатов и Москвин. Зазвонил внутренний телефон, но Киров только отмахнулся, не снимая трубки. Времени на разглагольствования не было.
— Павел Анатольевич, — сказал я, — по Парижу вас не трогаем. Продолжаете Берлин и Прагу. Нас интересует, кто собирает материалы по нашим военным, через кого они передаются и с кем встречался представитель НКВД.
— По этой линии уже есть за что цепляться, — ответил Судоплатов. — Так что согласен.
Москвину досталось «Возрождение».
— Будьте аккуратны, вас не должны вычислить, — предупредил я. — Если один и тот же человек несколько раз приносит сведения по военной теме, выясните, откуда он получает. Меня интересует движение информации, а не красивое разоблачение.
Трилиссер снял очки и протёр стёкла уголком платка.
— Париж в этом отношении удобен тем, что там разговаривают все со всеми, и неудобен ровно по той же причине. Через два дня я могу принести ссылки на десяток источников слухов, половина из которых окажется людьми, пересказывающими друг друга по кругу.
— Хорошо, что вы это понимаете.
Затем обсудили работу с архивом Троцкого. Киров был осторожен в прогнозах.
— Допустим, фамилии Тухачевского мы там не найдём. Что вы из этого заключите? Что заговора нет? Это невозможно! Архив неполный, часть переписки могла быть уничтожена, часть шла через секретарей и посредников. Наконец, человек вообще мог фигурировать под псевдонимом или под описанием вроде «московский товарищ».
— Давайте не будем торопиться. Что найдем, то и найдем. И, конечно, все будем перепроверять по другим каналам. Сведения из архива этой лисы Троцкого, даже самые интересные, не должны тут же превращаться в обвинительное заключение!
С этим все согласились. После дела Пятакова спорить с этим было бы особенно нелепо.
Разделив работу, мы договорились, что Москвин будет ежедневно сообщать Кирову только установленные факты, отделяя их от предположений. Судоплатов получил тот же приказ по германской линии, после чего все разошлись: Сергей Миронович вернулся на Пленум, Павел Анатольевич уехал к своим людям, а я вечером собирался впервые нормально посмотреть бумаги Троцкого.
Для архива в здании ЦК освободили кабинет какой-то забытой комиссии. Об этом красноречиво говорила толстая пыль на шкафах. За железной дверью дежурил сотрудник Коминтерна, ещё один часовой, из военнослужащих Пролетарки, стоял в коридоре. Вдоль стены были составлены деревянные ящики, на некоторых еще сохранялись испанские сургучные пломбы.
Материалы поступали несколькими партиями, поэтому первоначального порядка практически не осталось. Переписка лежала рядом со счетами, адресные книжки перемешались с черновиками статей, а между серьёзными политическими записками попадались рецепты, билеты, просьбы купить лекарство и квитанции из прачечных.
Счёт за чистку костюма вызвал у меня невольную усмешку.
— Мировая революция, а пятно на брюках всё равно приходится сдавать в чистку.
— На подобных вещах разведка часто и держится, — заметил Москвин. — Люди могут уничтожить письмо о заговоре, но забывают выбросить квитанцию из гостиницы или старую записную книжку. А там такого можно накопать!
Для работы с бумагами привели сотрудников Коминтерна. Много документов тут было на французском и немецком, так что требовались люди, умеющие читать на иностранных языках. На каждое появлявшееся имя советского военного или служащего тут же заводили карточку, куда заносили все данные о нем. По настоянию Москвина начали с трёх человек, чья связь с заграничным аппаратом Троцкого была подтверждена другими источниками ещё до получения архива.
Первый случай дал результат довольно быстро. Настоящая фамилия в бумагах не встречалась, зато обнаружился устойчивый псевдоним, который повторился в адресной книжке секретаря, затем в расходной записи, а позже — в письме посредника. Только сопоставив эти документы с данными о зарубежной поездке нужного человека, удалось установить, кто именно скрывался под условным именем.
Постепенно стала вскрываться сеть информаторов Троцкого. К концу дня на стене появилась таблица с именами. Одной из первых разоблачили жену Пятакова, Людмила Федоровна. Человек, считавшийся старым оппозиционером, давно отошедшим от активной борьбы, действительно поддерживал связь с Троцким через свою супругу.
Киров, получив сводку, распорядился открыть отдельную разработку.
* * *
Пока из мы перетяхивали похищенный Орловым архив Троцкого, из Праги пришла полная папка Бенеша.
Агранов принёс её Сталину через два дня после заседания Политбюро, вместе с конвертами фотокопий и переводами. Нас тут же собрали снова. Ворошилов, не дожидаясь доклада, сразу потребовал германские оригиналы.
— Настоящие?
— Часть уже проверили, — ответил Агранов. — Бланки соответствуют известным германским учреждениям, подписи совпадают с образцами, регистрационные номера тоже не вызывают подозрений.
Мы принялись изучат документы.
Первые страницы выглядели очень незатейливо и буднично. Это были старые документы советско-германского военного сотрудничества, отчёты о встречах, характеристики наших командиров, переписка тех лет, когда рейхсвер и Красная армия официально работали друг с другом. Тухачевского немцы знали давно, Путну тоже; Уборевич и Якир встречались с германскими офицерами и во время делегаций и на манёврах.
Дальше шли более свежие агентурные сообщения. В одном советский командир раздражался