Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
Около трёх часов появился первый английский предлог. Потом — слово, похожее на «президент». Ещё через сорок минут Ланге молча написал рядом фамилию: «Бенеш».
— Уверены? — спросил я.
— Пока на семь групп из девяти. Нужна соседняя фраза.
В соседней фразе не хватало половины кодовых значений. Пришлось поднять старые британские сообщения, уже читанные другими службами, и искать устойчивые формулы.
К половине пятого на доске стояли три коротких отрывка с провалами вместо нераскрытых групп:
«…сведения, полученные из германских военных кругов…»
«…президент Бенеш сочтёт необходимым предупредить восточного союзника…»
«…пражское правительство должно самостоятельно определить форму передачи…»
— Это точный текст? — спросил я.
— Первый фрагмент — почти наверняка. Во втором фамилия и слово «союзник» надёжны, направление мы восстановили по контексту. В третьем может быть не «самостоятельно», а «по собственному усмотрению». Смысл одинаковый, текст пока нет.
— А остальное?
— Не успели. Но зато теперь у нас есть несколько кодовых групп и часть гаммы. Можно расширять участки в обе стороны. Можно надеяться, что остальной код мы тоже разберем. Но, товарищ Брежнев, не за полтора часа.
— Сделайте дословную запись того, в чём уверены, — распорядился я. — Все предположения отдельно. Никаких выводов о смысле переписки.
Ланге взглянул на доску.
— Выводов пока и нет.
Он был прав. Все, что можно было понять — у англичан какие-то дела с Бенешем. Лондон мог помогать чехословакам, предостерегать их, пересказывать слухи или отговаривать от вмешательства. Даже «германские военные круги» могли означать что угодно — от Абвера до старого генерала, обиженного на Гитлера. Надо было копать дальше, но без пяти шесть Стечкин остановил прогон. Инженеры вернули коммутацию к моторной задаче, Векслер собрал листы в опечатанный пакет, а начальник радиослужбы унёс журналы.
Днём его посты продолжат слушать эфир. Ночью машина снова возьмётся за цифры. Ланге обещал закончить расшифровку к концу недели.
Только до конца недели было далеко. Через сутки решалась судьба проекта Агранова.
* * *
Норвежский ответ пришёл двадцать седьмого февраля после обеда.
Москвин появился в кабинете Кирова вместе с переводчицей Коминтерна и положил на стол четыре разных листа. Один был копией записи из ежедневного журнала Кьеллера, второй — справкой об отпуске горючего, третий содержал сведения норвежской таможни. Последним шло сообщение человека, поговорившего с бывшим дежурным по аэродрому.
— Разными путями? — уточнил Киров.
— Через людей, которые не знают друг о друге, — подтвердил Москвин. — Совпадают в главном. В нужные дни иностранный или частный самолёт в норвежском аэропорту не регистрировался. В Норвегии шли сильные снегопады, аэропорт был закрыт. Соответственно, горючее посторонней машине не выдавали, таможенного оформления не было.
— Может быть, тайная посадка? — предположил Киров.
— Военный аэродром можно заставить молчать. Но самолёту всё равно нужны посадочные огни, охрана, механик и бензин. Мы искали следы работы, а не торжественную запись «прилетал Пятаков». Следов нет.
Итак, тайный самолет из Берлина оказался слишком уж тайным.
Евдокимов добавил к норвежским бумагам ранний протокол и записку с резолюцией Агранова. Плюс — врачебные заключения о состоянии Пятакова.
— В общем, к Троцкому он не летал. А по остальным обвинениям? — спросил Серго.
— Тут пока непонятно, — ответил Киров. — Разговоры о «смене руководства» будут расследоваться заново.
Он протянул Орджоникидзе
Решением Кирова, как Секретаря ЦК по надзору за органами внутренних дел, дело возвращалось на дополнительное следствие. Норвежский эпизод из обвинения исключался как не подтверждённый и содержащий признаки фальсификации. Прежнюю бригаду отстраняли, все новые допросы предписывалось проводить с регистрацией первого протокола и обязательным врачебным осмотром. Сам Пятаков оставался под стражей.
Орджоникидзе прочёл лист дважды.
— Я подпишу.
— Ты не член комиссии, — заметил Киров.
— Тогда подпишу как нарком, у которого этот человек работал заместителем. Чтобы потом никто не рассказывал, будто мы его выгораживали.
Мы договорились встретиться перед началом заседания двадцать восьмого. Москвин забрал копии зарубежных ответов, оставив подлинники Кирову.
У двери он задержался.
— Радиослужба получила ещё два пражских сеанса.
— Передали в ЦИАМ?
— Уже везут.
Значит, цепочка продолжала работать. Анализировать добытое будем потом — если после пленума нам оставят такую возможность.
* * *
Утром двадцать восьмого проект Агранова снова лежал перед каждым членом ЦК. Раздел с примерными показателями сохранился, только теперь над цифрами появилось слово «ориентировочно», а «чистку» в нескольких местах заменили «оперативной разработкой». Агранов коротко выступил, сообщив Пленуму, что замечания учтены, обязательных требований по арестам проект не содержит, а без предварительного учёта Центр не сможет оценивать работу областных управлений.
— Товарищ Брэжнев просил время для проверки своих опасений, — напомнил Сталин. — Время он получил. Что-нибудь нашли?
Поднявшись, я вышел к столу президиума с папкой Кирова.
— Вы просили один законченный пример подгонки следствия под заранее выбранную версию. Такой пример есть.
В зале зашевелились. Агранов бросил обеспокоенный взгляд на Кирова, но Сергей Миронович смотрел перед собой.
Напомнив признания Пятакова с полётом из Берлина в Норвегию, посадку в Кьеллере и поездку к Троцкому, я перешел к сути нашего дознания:
— При рассмотрении версии следствия выяснилось, что ни самолёт, ни пилот не установлен, документы на чужую фамилию не найдены. Но название «Кьеллер» в протоколе имеется, и обвиняемый подписал каждую страницу.
— Тогда в чём подгонка? — спросил Эйхе.
— Аэродром был закрыт в связи со снегопадами. Там никто не приземлялся. Журнал аэродрома не подтверждал иностранной посадки. Ведомость горючего не знала постороннего самолёта. Таможня не оформляла ни машину, ни пассажиров. Рассказ о дороге расходился с картой и временем.
— Германская разведка могла использовать другой аэродром, — возразил Агранов.
— Могла. Тогда ваше следствие заставило Пятакова признаться в полёте через место, где он не был.
— Он сам назвал Кьеллер.
Киров подвинул к Сталину первый протокол.
— Не называл, — произнёс он. — Сначала говорил о неизвестном аэродроме возле Осло. Название появилось после записки бригады.
Сталин прочёл страницу, перевернул, посмотрел оборот. В зале молчали. Даже кашлять стали тише.
Вторым документом стало врачебное заключение. Я назвал повреждения и их давность, после чего положил рядом первое освидетельствование — до допросов.
— Нарушение допустили конкретные сотрудники, — жёстко сказал Агранов.