Пламенев. Книга 15 - Сергей Витальевич Карелин

Внизу я подходил к двери в конце коридора и клал ладонь на печать, почти не нажимая.

Агата сидела на прежнем месте у дальней стены и поднимала голову не сразу. По нити каждый раз приходило одно и то же: «Долго?» И каждый раз мне приходилось отвечать, что не знаю.

Это была правда, пускай и неприятная, и она, я знал, ценила это больше многих людей. Но она явно была на пределе даже не психологического истощения, а возможности продолжать верить. Все-таки она не человек и воспринимает концепции свободы и заключения иначе. Тем более с учетом ее прошлого. Услышав, что спасения сегодня не будет, Агата кивала и опускала голову на колени.

За стеной справа Тея тянулась к окошку своей двери. Она подросла еще чуть-чуть — теперь я мог это замечать. Когда подходил, она ставила передние лапы на выступ под окошком и коротко, сухо и очень недовольно щелкала клювом, когда я поворачивался уходить.

Но она, по крайней мере пока что, была слишком маленькой, чтобы в полной мере осознавать тяжесть своего положения. Хотя провести год взаперти спустя всего два месяца после рождения — это, думаю, тоже тот еще стресс.

Потом я шел назад, к лестнице, где меня ждали караульные и взгляд старшего. И все начиналось заново.

Приступ случился на приеме.

Дом соседей по уезду, зал с колоннами под потолок, человек сорок гостей, слуги с подносами. Алина сидела у окна с хозяйкой дома, а я подпирал колонну за ее плечом и разглядывал гостей, чтобы не смотреть на нее.

Сначала свело левую кисть — ту, что в рубцах. Пальцы сжались сами до хруста, а разжать их я не смог. Потом боль пошла вверх по руке в плечо, оттуда — в позвоночник, и позвоночник выгнуло дугой.

Я шагнул за колонну. Два шага, не больше, и уперся лбом в холодный мрамор. Зубы стиснул до того, как из горла пошел какой-то гортанный звук, а потом терпел, пока боль ходила по костям вверх и вниз волнами — каждая следующая длиннее предыдущей.

Сколько это длилось? Минуту, наверное, хотя мне показалось, что не меньше часа.

Когда отпустило, рядом обнаружился слуга с подносом. Пожилой, в ливрее дома, с пустыми бокалами, и глядел он на меня, не двигаясь. Я выпрямился. Слуга отвел взгляд, развернулся и пошел с подносом к столам, даже не ускорив шага.

Я вернулся на свое место за плечом Алины. Хозяйка дома рассказывала ей про чью-то свадьбу, а Алина кивала в нужных местах.

Домой ехали в темноте, и по ее слову я сидел в экипаже. Лететь сейчас не хотелось.

— Вам нужен лекарь? — спросила она. Спросила спокойно, тем же голосом, каким теперь спрашивала обо всем. — У отца есть свой, в Бунине. Я могу послать за ним утром.

— Не нужно.

— Хорошо.

Больше она ничего не спросила. Я глядел в окно на огни и думал, что лекарь Станислава, положив мне ладонь на грудь, нашел бы там такое, после чего, вероятно, пришлось бы его убить. Я повернулся к ней.

— Если я еще раз отойду от вас при людях, вы ничего не скажете. Ни хозяевам, ни слугам. Ясно?

— Да.

Ночью я не пошел в комплекс. Вышел в парк, встал на ступень Корня над крышей дома, метрах в сорока, и остался там, потому что боль пришла снова.

Отсюда был виден весь парк. Липы, черные на снегу, пруд, темное крыло у дальней стены. Дом подо мной спал. Воздух держал меня, как каменный пол, а я держал тело, пока оно ходило ходуном.

Оклемался только под утро, когда небо над Буниным, в полусотне километров к востоку, посветлело до серого. За ночь пришлось пережить четыре приступа. Я спустился на расчищенную дорожку, стряхнул снег с наплечников и пошел к дому.

Искра напомнила о себе через неделю после приема: ночью, в комплексе, посреди самого обычного удара.

Я почувствовал это раньше, чем понял. Горошина в груди, что с острова пышет чистым Эфиром, вдруг ушла вниз, в середину меня, потянув за собой Дух со всего Столпа.

Крушитель выпал из рук и упал на плиту плашмя, а я сел рядом с ним на каменный пол, потому что ноги в этот момент просто отказали.

Искра начала тянуть силу. Из Столпа, Чар и мышц. Все шло в эту точку, спрятавшуюся из груди под солнечное сплетение, и точка тяжелела с каждым вдохом.

Больно не было, но, думается, лучше бы было больно. Из меня будто вынимали основу и клали на ее место другую — тяжелее. Я ждал, упершись спиной в плиту, чем все кончится, потому что никак не мог этому помешать.

Кончилось все минут через десять. Искра перестала тянуть, зафиксировалась в новой точке и затихла. Новая, очень тяжелая и своя.

Что это дало? Я поднял ладонь и зажег на ней пламя.

Алое. Я глядел на него очень долго, потому что ждал совсем другого. Ждал, что после того, как искра ушла на новую ступень, огонь на ладони станет иным. Белее, гуще — хоть как-то изменится. Но он не стал.

Внутри что-то вспыхнуло. Коротко и зло — на самого себя, на ладонь, на весь этот ярус под чужим домом, где я сидел ночами. Десятая Чара над макушкой погасила это раньше, чем я успел сжать кулак.

Потом попробовал огонь на деле. Поднес ладонь к краю плиты, лежащей у стены. Камень потек там, где его коснулось алое, точно так же, как тек и две недели назад, и два года назад. Жар шел прежний, да и силу в него я мог вложить только прежнюю — ни больше ни меньше.

Я погасил его и уже собирался как-нибудь поизощреннее выругаться на то, что со мной происходит, но тут вдруг одна из Чар дрогнула. Живот, самая первая из тех, что открывают обычные Практики, и вторая из моих.

Когда Дух утек через руку в пламя, это потянуло за собой энергию во всем теле по цепочке, и когда дошло до Живота, в Чару устремилось нечто из Искры. Мелькнуло так быстро, что я не до конца понял, что это было.

Потом Чара Живота вдруг потухла, будто из нее разом выкачали весь Дух, но я даже не успел испугаться. Потому что уже через секунду она вернулась