Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Зрелище впечатляющее, иначе и не сказать. Особенно впечатляло, как забегали генералы и полковники перед прибытием Петра Семёновича, который оказался дородным и безобидным на вид старичком, больше похожим на пожилого чиновника, а не на боевого генерала.
На смотре мой отряд охотников поставили отдельно от остальной роты, и я заметил на себе внимательный взгляд главнокомандующего. Надолго он, впрочем, не задержался, поехал дальше, а на следующий день взгрел интендантскую службу, попробовав кашу из солдатского котла, а ночью прошёл мимо караулов. Такого армия ещё не видывала, но мне этот старичок понравился сразу же.
Свита у него была небольшая, и пусть большинство из этой свиты было бесполезными паркетными шаркунами, одна прозвучавшая фамилия зацепила меня особо. Дежурным штаб-офицером у него числился подполковник Суворов. Я даже не поленился и выяснил, какой именно Суворов, и оказалось, что тот самый, Александр Васильевич.
Офицеры на нового командующего особых надежд не возлагали.
— Хилый он какой-то, как курёнок… — болтал в подпитии поручик Ефимов. — Куда ему против Фридриха-то…
— Фридрих, говорят, и сам росточком не вышел, — возражал ему Зауэр.
— Готов побиться об заклад, его высокопревосходительство Фридриху всыплет, — сказал я.
— Мы на такое ставки не делаем, прапорщик, — фыркнул Ефимов. — Самим же помирать там…
Отчасти тоже верно. Но уверенность моя была основана на знании, и потому я мысленно уже видел себя на поле боя, со знаменем или штуцером в руках, пока прусские части улепётывают по домам… И поэтому известие о том, что Троицкий пехотный полк остаётся в гарнизоне, выбило меня из колеи.
Вся армия готовилась уходить дальше в Пруссию, бить неприятеля, а мы вынуждены были остаться, чтобы охранять склады и магазины. Нет, практический смысл в этом имелся, пруссаки не оставляли попыток нарушить наше снабжение, и потеря познанских магазинов может стать фатальной для всей армии, но лично я видел в этом глубокую несправедливость. На этом месте должны быть другие. Мы должны маршировать на запад, а не шнырять по польским лесам.
Я написал несколько писем Марье Андреевне, сетуя на тяжёлую судьбу пехотного прапорщика, назначенного на гарнизонную службу вместо реального дела, дескать, никакого праздника, никаких подвигов. Одни только мешки с мукой и скучная рутина. Хотя в письмах я немного покривил душой.
Солдатам, впрочем, было нормально, жить на квартирах, в большом городе, многим казалось гораздо более приятным делом, чем шагать по пыльным дорогам в Пруссию. Роптали только мои охотники, которых нагрузили дополнительно. Если весь остальной полк охранял склады, мосты, заставы и ворота, то нас дополнительно гоняли по всей округе и ставили в сопровождение транспортов, будто мы кавалерия, а не пехота.
Короче говоря, ни днём, ни ночью мы покоя не знали, и даже сейчас десяток охотников вместе со мной выдвигался в ночной обход. Мейендорф затыкал моим отрядом все дыры, Далевский не смел этому возражать. Ну а нам оставалось только взять под козырёк и исполнять.
— Опять всю ночь шляться будем, а, Василий Петрович? — устало вздохнул Сенька, когда я построил десяток во дворе. — А мы ведь весь день интендантские бочки грузили. А завтра ещё чего нам придумают.
— Нытьё отставить, — рыкнул я. — Пруссаки тут шляются, значит, и мы будем.
Сенька пробурчал что-то неразборчивое, сосед пихнул его в бок. Пусть мы с ним служили вместе с первого дня, потакать солдатам мне было нельзя, наоборот, я должен быть строже остальных офицеров, вместе взятых.
Обычно наши ночные прогулки проходили без эксцессов, ничего интересного. Знай себе шагай по маршруту, останавливаясь на окрики часовых.
В этот раз всё прошло, в принципе, тоже спокойно, разве что ночью у городских ворот нам повстречался прапорщик Шпилгабер, а с ним два гусара и человек в штатском.
— Господин прапорщик! — воскликнул он с нескрываемым удивлением. — Не ожидал вас повстречать в такое время!
— Взаимно, господин прапорщик, — сказал я, обмениваясь с ним рукопожатием.
Всех подозрительных людей нам предписывалось задерживать. Шпилгабер таким не выглядел.
— О, дали вам-таки штуцера? — спросил он, указывая пальцем на оружие. — И как, лучше с ними?
— Лучше, хоть и заряжать дольше, — ответил я.
— Заходите к нам при случае, выпьем, постреляем, меткостью померяемся, — предложил прапорщик. — Гусар с коня на полном скаку может игральную карту из карабина прострелить!
— А мои охотники — монетку, — усмехнулся я. — Зайду непременно.
Я вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд одного из его спутников, но как только я посмотрел в ответ, человек в штатском отвернулся. Был он одет в польский жупан из синего сукна, пшеничного цвета усы напоминали жёсткую щётку. На голове у него красовалась меховая шапка, несмотря на лето.
— Прошу прощения, мы не представлены, — сказал я.
— О, это просто мой проводник, Адам, — махнул рукой Шпилгабер. — Признаться, я по местным дорогам пока ещё изрядно плутаю, особенно по темноте.
Проводник молча приподнял шапку, и я кивнул. Проводник так проводник.
— На квартиру возвращаетесь? — уточнил я.
— Так точно, господин прапорщик, — охотно кивнул Шпилгабер. — Час уже поздний, пора уже, пусть даже Адам указал мне на дом одной крайне любвеобильной особы…
— Ну, желаю удачи, господин прапорщик, — ухмыльнулся я.
И мы разошлись, как в море корабли.
А на рассвете по городу прошёл слух, что неприятель наступает с тыла, и у Мурованой Гослины видели пруссаков. Практически в предместьях города.
Полки подняли по тревоге, забили барабаны, батальоны поспешили навстречу неприятелю. С той стороны уже доносилась пальба, казаки и гусары первыми вступили в бой, пока только беспокоя пруссаков огнём. По масштабу происходящего и отзвукам выстрелов было ясно, что это не просто пара-тройка вражеских разъездов.
Нас отправили к лесу, прикрывать лесные тропки, чтобы пруссаки не обошли основные наши силы через лес, и мою команду придали в усиление обычной пехоте под началом поручика Ефимова.
Вот как раз его моя независимость бесила больше всех, и он прямо-таки ловил каждый момент, чтобы показать свою власть и старшинство.
— Вон тот перелесок держите,