Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

— Санёк, ты чего молчишь?

— А чего говорить.

— Ну как чего. Про себя расскажи.

— Нечего рассказывать.

— Скромный, — одобрила Клавдия и отвернулась к весам.

Он в такие минуты не менялся в лице.

Он вообще ни разу не показал, что это его задевает, и я до сих пор не знаю, задевало или нет, — знаю только, что Пыжов в третий раз подошёл насчёт выступления в клубе и на этот раз получил не «не», а «отстань».

Загорелось девятнадцатого, часа в три.

Стерня в тот год стояла сухая, как порох: дождя не было с четвёртого, и трава по краям загонки хрустела под ногой.

Причину потом не установили.

Скорее всего, искра из выхлопа: у Гнидина на «Ниве» с июля не было искрогасителя, и он про это знал, и все про это знали, и Веник ему это писал в тетрадку одиннадцатого числа.

Пошло от края.

Сначала это выглядело безобидно: полоска дыма метрах в двухстах, и Дудник даже крикнул что-то весёлое. Через минуту дым стал белым и широким. Через две — с той стороны потянуло, и я увидел, как огонь идёт по стерне низом, быстро и без пламени, только волной.

По сухой стерне при ветре огонь идёт со скоростью человека.

Он идёт быстрее, чем ты бежишь с ведром.

А в двухстах метрах за очагом лежали валки — сто двадцать гектаров скошенного ячменя, которые мы третий день ждали подобрать.

Дальше было десять минут, которые я помню плохо и по кускам.

Помню, что я заорал в кабину «пахать!» и что Санька уже прыгал вниз.

Помню, что мы отцепили жатку — вдвоём, за минуту, чего в нормальный день делается за четверть часа, — и что я погнал комбайн вкруговую, чтоб гусеницами придавить полосу, и что от этого толку было мало.

Помню Гнидина, который бегал с телогрейкой и бил по огню, и телогрейка у него загорелась.

Помню, как пришёл трактор Сорокина с плугом и стал резать полосу поперёк.

А остальное делал Санька.

Он сделал вот что.

Он оценил ветер — не подумал, а именно оценил, за секунду, встав и посмотрев на дым, — и побежал не к огню, а от огня, к валкам, метров двести, и там начал растаскивать крайний валок вилами, которые взял из вагончика по дороге, и разорвал его в двух местах.

Потом он вернулся и заорал.

Заорал он на мужиков, которые все толпились у очага, и заорал так, что все повернулись, — коротко, зло, с матом, и с полной ясностью, кому куда.

— Двое к валкам! Гнида, брось телогрейку, беги за трактором! Дудник, воду с бочки — на валки, не сюда! Здесь не потушим, здесь только резать!

И его послушались.

Тридцатилетние и пятидесятилетние мужики послушались двадцатиоднолетнего Кузнецовой Саньку, потому что он в эту секунду был единственный, кто говорил как человек, знающий, что делать.

Мишка в этой истории тоже поучаствовал.

Он приехал на бочке с водой в самый разгар, соскочил, оценил обстановку и первое, что сделал, — снял с себя рубаху и намочил её в бочке.

Потом он с этой рубахой пошёл на огонь.

Через минуту он вернулся без рубахи и сказал, что она сгорела.

— Как сгорела?

— Так. Я ей махнул, а она вспыхнула.

— Мишк, она ж мокрая была.

— Она высохла, — объяснил Мишка. — Пока я шёл.

Дальше он таскал воду вёдрами и таскал честно, и к концу был мокрый, чёрный и совершенно счастливый, потому что событие.

Про сгоревшую рубаху он рассказывал до октября, и рубаха с каждым разом была всё новее.

Валки мы отстояли.

Стерни сгорело гектаров восемнадцать, и на этом всё встало: Сорокин пропахал полосу, ветер к четырём сел, и огонь дошёл до пахоты и лёг.

Никто не пострадал.

У Гнидина сгорела телогрейка и обгорели брови, и он потом две недели ходил с удивлённым лицом.

Когда всё кончилось, стояли и курили.

Всем было хорошо той специальной весёлостью, какая бывает после общей опасности, когда обошлось: говорили громко, перебивая, каждый рассказывал, как он бежал и что видел.

Санька стоял в стороне.

Он стоял у комбайна, чёрный, в прогоревшей на плече рубахе, и вытирал руки о штаны, и вытирал долго, хотя они были уже вытерты.

Прохоров подошёл к нему и хлопнул по спине.

— Ну ты, Санёк, дал!

Санька кивнул.

— Ты где так научился?

Пауза была короткая.

Она была секунды в полторы, и её никто, кроме меня, не заметил, потому что все вокруг разговаривали.

— Не знаю.

— Ну ты даёшь.

— Я пойду умоюсь.

И он пошёл к бочке.

Больше я его в тот день не видел.

Веник приехал в седьмом часу и всех опрашивал.

Он приехал на велосипеде, слез у сгоревшей полосы, обошёл её по кругу, что-то мерил шагами и записывал, а потом стал спрашивать: кто где стоял, кто первый увидел, откуда пошло, был ли ветер и с какой стороны.

Мужики отвечали неохотно.

Всем хотелось курить и рассказывать друг другу, как оно было, а не отвечать по пунктам человеку с тетрадкой.

Потом он дошёл до Гнидина.

— Иван Матвеевич. У вас на комбайне искрогаситель?

Гнидин с обгоревшими бровями посмотрел на него.

— Чего?

— Искрогаситель на выхлопной трубе.

— Нету.

Ганин перелистнул тетрадку назад.

Он листал недолго — страницы четыре, — и нашёл, и повернул её так, чтоб было видно.

— Одиннадцатое августа, — прочитал он. — «СК-5 „Нива“, инв. № 7, механизатор Гнидин И. М. Отсутствует искрогаситель на выхлопном тракте. Срок устранения — до начала обмолота».

Стало тихо.

Стало тихо не потому, что кто-то испугался, а потому что все посчитали то же самое, что и я: восемнадцать гектаров стерни, сто двадцать гектаров валков в двухстах метрах, горящая телогрейка и восемь дней между записью и пожаром.

— Так его же нету, — отозвался наконец Гнидин. — Искрогасителя. Нигде нету.

— Я знаю. Их нет на складе с восьмидесятого. Я подавал заявку в июле.

— И что?

— И их всё равно нет.

Он закрыл тетрадку.

— Я записываю не чтобы вас наказать, — проговорил он в пространство, ни к кому не обращаясь. — Я записываю, чтобы было записано.

Мужики промолчали.

Никто над ним в тот вечер не пошутил ни разу, и это было впервые с июня.

Он ушёл с поля где-то между пятью и шестью.