Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Было, — сказал Гринберг.

— А теперь шесть девяносто пять.

— Теперь шесть девяносто пять. — Он взял у Клавдии листок. — И вот отсюда, Константин, начинается то, ради чего вас сюда посадили с тетрадью. Смотрите.

Он взял у Ремнёва перо и написал на обороте два столбика, один под другим, и в каждом по три числа.

В верхнем стояло то, что вышло бы по сырому весу: восемь и двадцать пять сотых, пять и тридцать две, четыре и девяносто четыре. В нижнем — то, что вышло на самом деле: шесть и девяносто пять, четыре и семьдесят две, четыре и тридцать восемь.

По верхнему первая полоса была лучше второй в полтора раза с лишним. По нижнему — меньше чем в полтора.

— Разница между этими двумя счётами, — сказал Гринберг, — это вода и сорняк. Воды на всех трёх полосах примерно поровну. А сорняк — нет. Отход с первой полосы вдвое против прочих, и в нём семя. Стало быть, часть прибавки, которую дал навоз, навоз же и забрал обратно.

Ремнёв записал и это, и переписал оба столбика к себе, и, переписав, спросил, какой из них он должен везти в район.

— Оба, — сказал Гринберг. — И надпишите над каждым, какой есть какой. Если повезёте один, то повезёте неправду, каким бы он ни был.

— Теперь главное, и запишите это первой строкой. — Гринберг положил ладонь на листок. — Главный прирост на этом поле дал навоз. Не способ обработки. Навоз.

— А способ? — спросил Лыков.

— А способ вот. — Он показал два нижних числа. — Четыре семьдесят два против четырёх тридцати восьми. Разница есть, и она в нашу сторону, и она маленькая. Настолько маленькая, что я не возьмусь сказать, отчего она: от способа, от того, что поля разные, или от того, что год такой.

— Значит, зря пахали? — сказал Ремнёв.

— Значит, на этом клину не пахать было не хуже. Это всё, что мы узнали. Этого мало для системы и достаточно для одного тонкого подзола.

И прибавил, уже мне:

— Четвёртое ограничение допишем сегодня.

— Какое четвёртое?

— Ленты. Мы вырезали из обеих полос по саженной ленте и в счёт их не поставили, и на этом каждая полоса потеряла по мелочи. Мелочь эта в обе стороны, и я думаю, что она не меняет ничего, но думать и знать — разные вещи, и в бумаге должно стоять то, что мы делали.

Протокол дописали к обеду.

В нём стояло: три чистых веса и три сырых, с указанием, какой есть какой; три деления; отход по отделениям; четыре ограничения; и вывод в две строки.

Вывод был такой: отказ от оборота пласта на участке Гарь снижения урожая по сравнению с соседней отвальной обработкой не повлёк; основной прирост на удобренной полосе связан с внесением навоза; для проверки способа обработки требуется повторение в 1955 году с повторностями и без внесения навоза на всех полосах.

Слова «доказано» в протоколе не было ни разу. Слова «система» тоже.

Подписали втроём.

Я вышел из амбара и пошёл через двор, и на дворе стояла та же самая тачка с отбитым бортом, которую я собирался чинить с мая, и я взял молоток и стал её чинить, и провозился с ней час, и никто ко мне за этот час не подошёл.

Лыков нашёл меня уже на выходе.

— Егор Кузьмич.

— Да, Пров Данилыч.

Он подержал шапку.

— На будущий год делай, — сказал он. — Я мешать не стану.

И, отойдя два шага, обернулся:

— А что ты вообще прав — этого я не сказал.

К вечеру приехала районная полуторка.

Шофёр вылез, спросил меня и передал на словах: завтра к десяти в райком, к Ярцеву.

— Ещё что?

— Ещё сказали: с бумагами.

Дождь шёл всю ночь на понедельник, весь понедельник до полудня и снова с четырёх. На обычном поле у нас стояло сто двадцать три гектара.

В райком я приехал двадцать четвёртого к десяти, как было велено, и приехал с бумагами.

Четырнадцать вёрст до Осташина мы шли два с половиной часа, потому что дорогу за двое суток размыло и на низинах Серко шёл по бабки. Ехал я и смотрел по сторонам, и смотреть было на что: у Никольского за поворотом лежал овёс, полёгший полосами, как ложится хлеб, которому дождь пришёлся на молочную спелость; у заозерских за мостом стояли суслоны, потемневшие снизу и не свезённые; и на всех этих полях, сколько я мог видеть, не работал ни один человек, потому что работать по такой мокроте нечем и незачем, и это было единственное утешение, какое я вёз с собой в район.

Бумаг было три: копия дописанного протокола, лист с двумя столбиками — сырым и чистым, — и записка Гречко от двадцать второго, в которой стояло, что окно наше кончается двадцать седьмого и что продлить его он не может.

Кабинет у Ярцева большой и почти пустой: длинный стол, восемь стульев вдоль стены, сейф, карта района на фанере и на подоконнике две банки с землёй, которых я в ноябре не заметил, а теперь заметил и весь разговор про себя гадал, чья это земля и зачем она тут стоит.

Сам он сидел не за столом, а сбоку от него, у окна, и стол между нами оказался пустым.

Я положил бумаги на пустой стол, стопкой, протоколом вверх.

Он посмотрел на них, не притрагиваясь, и отодвинул к краю двумя пальцами — не резко и не пренебрежительно, а так, как отодвигают то, что понадобится позже.

— Читал, — сказал Ярцев. — Оба столбика. И четвёртое ограничение, которое вы вписали после веса.

Он перевернул протокол чистой стороной вверх.

— Про технику отвечу сейчас. Её решает Гречко. В его график я не полезу.

Я сел. Просить второй раз при Стожарове не стал.

— В ноябре я обещал ещё один разговор в августе, — сказал Ярцев. — Вот он. Пойдёшь работать в район?

— Кем?

— Должность назову, когда её утвердят. Работа — ездить по хозяйствам. Смотреть планы, учёт и то, что за ними стоит.

Он подвинул протокол обратно ко мне.

— У тебя три звена, восемнадцать гектаров посчитаны отдельно, и в выводе нет слова