Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Это почему же?

— Полёглое берут в одну сторону. По полеглости.

Он показал рукой на столе, ладонью.

— Пошёл — взял, назад идёшь порожняком. За смену выйдет вдвое меньше того, что и так вдвое меньше. Ты на этих тридцати четырёх положишь оба дня и возьмёшь с них половину. А прямостоячее останется стоять и через неделю ляжет само.

Я это знал и до него. Но одно дело знать, а другое — услышать это от человека, у которого счёт идёт по одиннадцати хозяйствам, и получить от него право отказаться.

— Значит, полёглое руками.

— Руками. Косами с крюками, и по одному ряду, и вязать сразу. И скажи бабам заранее, что там будет, чтобы не рассчитывали.

— На расценку?

— На всё. Полёглое косить втрое тяжелее прямого, а возьмут они с него половину. Ты им расценку объявляй отдельную, и объявляй до выхода, а не после.

Он был прав, и правота эта была неприятна тем, что до неё я должен был дойти сам, потому что своё же правило четвёртого пункта я знал наизусть с марта.

Расценку на полёглое правление утвердило вечером двадцать седьмого.

Считали её от снопа, а не от гектара. По прямостоячему шёл один счёт, по наклонному другой, по свалявшемуся третий.

Спорили полчаса. Кузьмин говорил, что втрое много. Лыков говорил, что мало, и говорил коротко: сходи покоси.

Утвердили посередине и записали в протокол цифрами.

Наутро лист висел на стене правления, рядом с ведомостью, и висел он до выхода, а не после.

Дарья Гущина прочла его первой и прочла дважды.

— По третьей строке — это которое в грязи?

Я подтвердил, что третья строка — это то, которое лежит в грязи и свалялось.

— А кто определяет, третья или вторая?

Вопрос был правильный, и правильный он был тем, что в мае такого мне не задавали.

— Бригадир. При тебе. И записывает при тебе.

— А если я не согласна?

— Тогда пишем обе и решает правление в тот же вечер.

Она подумала и сказала «ладно», и слово это у неё вышло не согласием, а распиской.

За весь сентябрь спор был один. Записали обе, решили в тот же вечер, вышло по её.

Вышло в итоге вот что.

Двадцать седьмого, в последний день своего окна, взяли одиннадцать гектаров. Верх подсох, низ был сырой, зерно шло тяжёлое, и его сразу везли на ток.

Двадцать восьмого агрегат пригнали к обеду. За полдня взяли шесть.

Двадцать девятого — двенадцать, и это был лучший из трёх.

Тридцатого до трёх — ещё девять, и в три часа Шумков выехал на дорогу и погнал в Заозерье.

Итого за три выменянных дня — двадцать семь гектаров. С двадцать седьмым — тридцать восемь.

К вечеру тридцатого у нас было убрано сто тридцать два гектара обычного клина из двухсот семнадцати. Оставалось восемьдесят пять, и в этих восьмидесяти пяти сидели все тридцать четыре полёглых.

Восемьдесят пять гектаров вместо шестидесяти трёх, которые мы посчитали в июле.

Двадцать два лишних гектара — это и была цена дождя, и цену эту я вписал в тетрадь в тот же вечер, не разбирая, чья тут вина: моя, погоды или того, что я в июне косил, а не писал заявок.

Кузьмин осмотрел обе жатки тридцать первого. Первая была готова. Вторая, с новым полотном и старыми ножами, пойдёт, но недолго: он сказал — дней на пять, а дальше как выйдет.

Считали в тот вечер втроём.

Конная жатка берёт в день гектара три, если полотно живое и если лошадей меняют в обед. Две жатки — шесть. Пятьдесят один прямостоящий гектар на шесть — девять дней.

Девять дней — это если вторая не встанет. Кузьмин давал ей пять дней без ремонта.

Косой с крюком человек берёт за день пятнадцать соток по прямому. По полёглому вдвое меньше.

Тридцать четыре полёглых при семи с половиной сотках на человека — четыреста пятьдесят три человеко-дня с лишним. Сорока человек нет.

— Двадцать восемь, — сказал Пестов. — И это со мной и с Кузьмичом.

Двадцать восемь человек — шестнадцать дней с лишним. Плюс вязка. Плюс возка.

Обе работы можно было вести параллельно, но только если жатки не встанут и двадцать восемь человек не снимут на лён. По нашему счёту уборка уходила в конец сентября.

Пестов сложил счёты и сказал ещё одно, про подводы.

— Жатки конные. Лошадей на них надо шесть, и меняных.

Я сказал, что возьмём, и он ответил, что взять их можно только у льна, потому что больше их взять негде.

Он сказал это спокойно, между делом, у весов, и я в ту минуту не придал этому значения, а следовало.

Потому что первого сентября, в восьмом часу утра, Аграфена Павловна пришла в правление, не поздоровавшись, и положила мне на стол стебель льна, вырванный с корнем, с землёй на корешках.

— Егор Кузьмич. Смотри.

Я взял его в руки и посмотрел.

— Ждать больше нельзя.

Стебель лежал на столе поперёк книги нарядов, и с корешков на страницу сыпалась земля.

Я его поднял.

Лён был мне знаком до того дня с двух сторон: с полевой, где я видел его всходы, прополку и то, как он в июне стоит по колено и шевелится весь разом от одного движения воздуха, и с бумажной, где он значился тридцатью шестью гектарами, тремя делянками по двенадцать и тремя страницами в книге звена. Ни та ни другая сторона не объясняла мне, зачем Аграфена Павловна прошла три версты от поля до правления в восьмом часу утра, не поздоровалась, не села и положила один-единственный стебель через всю раскрытую книгу нарядов так, чтобы я не мог её закрыть.

— Что смотреть?

— Коробочку смотри. Снизу.

Коробочка снизу была бурая. Не вся: по шву и с одного бока. Выше на том же стебле коробочки стояли ещё зелёные, а листья с нижней трети облетели совсем, и стебель там был не зелёный и не жёлтый, а какой-то соломенный с зеленью, будто выцвел.

— Ранняя жёлтая, — сказала она. — На дальней. Пошли, покажу на всех трёх.

Пошли.

Лён у нас нынче был поздний, и поздний он был по двум причинам, из которых одна моя. Сеяли мы его девятого и десятого мая, во второе окно, потому что первое