Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

— И что это значит?

— Это значит, что дубликат ключа сделать нельзя, — сказал начальник. — Шифр знают только те, кому его сказал арендатор. Ваш человек, который ходит первого числа, так и делает. Тот, кто платит в сентябре, тоже.

— И больше никого?

Бжезинский пожал плечами.

— Про это уже вам выяснять.

На улице ветер разошелся окончательно. Над Ван-Бюрен низко и быстро шли облака, с озера тянуло холодом, продавец каштанов на углу складывал свою тележку раньше времени.

Корбин подъехал к тротуару, открыл дверцу изнутри.

— Ну что?

— Шесть дней, — сказал Локхарт, садясь вперед. — И один с пустым портфелем, который непонятно почему так шляется.

Адрес арендатора мы проверили по дороге, Норт-Уэллс как раз у нас по пути к северу. Дом оказался трехэтажный, старый, с наружной лестницей и вывеской юридической конторы в окне первого этажа. Корбин остался в машине, мы зашли вдвоем.

В конторе сидела женщина за пишущей машинкой и молодой человек за столом, заваленным папками. Фамилию Стэнбери они выслушали дважды.

— Нет такого, — сказал молодой человек. — Мы тут с шестьдесят седьмого и знаем точно.

— А до вас кто здесь был?

— До нас была бухгалтерская контора. Съехала, когда мы въезжали.

— Название помните?

Он не помнил. Женщина за машинкой сказала, что название было с двумя фамилиями. На двери до сих пор осталась тень от букв, если посмотреть сбоку при солнце.

Мы посмотрели, хотя солнца не было. Локхарт записал адрес и время и закрыл блокнот.

— Как вы и говорили, — сказал я на улице.

— Я не угадал, я просто видел это много раз. — Он поднял воротник. — Человек снимает ящик и вписывает туда адрес, по которому его не найти. Четыре года никто не проверяет его, почте это ни к чему. Они просто пихают бумагу в ящик, и все.

Гостиницу Корбин выбрал на Мичиган-авеню, недорогую, с видом во двор. Тот же «Плимут» он обещал подать к восьми утра.

— Завтра во сколько? — спросил он на прощание.

— В девять, — сказал Локхарт. — До обеда человек охотно отвечает на вопросы, после обеда он от них уже отмахивается.

В номере я позвонил в Вашингтон.

Сначала Ленцу, в казначейство, хотя было уже около семи по восточному времени. Он снял трубку сам, как всегда. Я продиктовал ему обе фамилии с карточки и попросил прогнать их по всему, до чего дотянется.

— Стэнбери, — повторил Ленц. — Х. Л. Завтра к полудню что-нибудь будет. — Он помолчал. — Мистер Митчелл, у меня к вам тоже одна просьба. У меня есть движение по обоим счетам. Там как раз то, чего мы ждали, приход из одного источника, расход мелкими платежами в разные штаты. Но есть строка, которой я не понимаю.

— Какая?

— Раз в квартал со счета «Мэйфилда» уходит одна и та же сумма на депозитный счет в том же банке. Четыре года. Никогда не снимается обратно.

— Это накопление?

— Это похоже на плату за хранение, — сказал Ленц. — Я завтра узнаю, есть ли у них сейфовые ячейки.

Потом я позвонил домой.

Николь взяла трубку после второго гудка, на фоне звуку я слышал, как на кухне бежала вода.

— Как вы долетели?

— Все хорошо. Ветер тут как в марте.

— Возьми у портье второе одеяло. У них всегда есть, только надо попросить.

Я рассказал ей про почтамт.

— И есть еще один, — сказал я. — Который стоит прямо и никогда не присаживается.

Николь помолчала.

— Это кто-то похожий на того о ком ты говорил раньше, — сказала она.

— Да, я уже знаю кто это.

— Ты вернешься к первому октября?

— К тридцатому, если тут ничего не случится.

Она сказала, что Брут разодрал угол ковра в гостиной, а Кассия при этом сидела рядом и смотрела на него с осуждением, но не вмешалась. Потом сказала, что прожектор на углу больше не мигает, потому что дело оказалось в патроне, а не в проводке.

Я лег во втором часу по чикагскому времени, но никак не мог заснуть.

Во дворе гостиницы какая-то ткань хлопала на ветру с одинаковыми промежутками. Я лежал и слушал звуки и думал про наш визит на почту.

В половине третьего я встал и подошел к окну.

Номер выходил во двор, но за низкой крышей соседнего дома открывался кусок города к востоку, до самого озера. Там стояли башни, черные прямоугольники с редкими светящимися окнами на верхних этажах, где до утра не выключают свет в коридорах.

Дальше, у воды, торчал недостроенный каркас небоскреба, голый, без стекол, с красными огнями на оголовке крана. Огни мигали не в такт, а вразнобой.

Над озером шли облака, низкие и быстрые. Они шли стеной, с северо-востока, нижний край подсвечен огнями города снизу, отчего казалось, что там что-то горит. Или взрывается.

Портье внизу, когда я спускался за льдом, сказал, не отрываясь от газеты:

— К четвергу придет.

— Что придет?

— Фронт. — Он перевернул страницу. — С озера. У нас всегда так в конце сентября, два дня тихо, потом за час налетает ураган со скоростью сорок узлов.

Я вернулся в номер и снова лег. До первого октября оставалось шесть дней.

Все это время мы должны просто ждать. Сидеть в зале почтамта, пить плохой кофе в управлении на Дирборн, проверять фамилии, звонить Ленцу и слушать, как он рассказывает про депозитный счет.

Так никогда не получалось. Я лежал и думал, что в такие вот пустые дни между делами обязательно что-нибудь случалось. И всегда что-то неожиданное.

Хлопанье во дворе прекратилось, стало слышно город. Где-то далеко, кварталах в десяти, проехала пожарная машина, сирена у нее долго была слышна, минуты две, пока машина не ушла за реку.

Я посмотрел на часы. Без четверти четыре.

Красные огни на кране над озером мигали все так же вразнобой. Я поймал себя на том, что считаю промежутки между вспышками, как считал недавно время после выстрела снайпера на крыше.

Потом я все-таки заснул, и мне показалось, что проспал я минут десять, а на самом деле четыре часа.

В восемь Корбин подал машину.