Призрак Сталинграда 7 - Рафаэль Дамиров

Комбат тем временем развернул карту и попросил показать немецкие позиции. Особенно его заинтересовали огневые точки противника. Выслушав нас, капитан сделал несколько пометок и приказал штабному сержанту товарищей снайперов накормить.

Вскоре принесли пшённую кашу, правда, без тушёнки. С мясными консервами в последнее время стало туго. Волга ещё не замёрзла, а из-за шуги переправы работали с перебоями. Мы набросились на еду, и разговоры сами собой стихли. За весь день впервые удалось спокойно поесть.

* * *

В Дом Потапова мы вернулись во втором часу ночи. Степаныч встретил нас у входа, оглядел всех четверых и облегчённо выдохнул:

— Ну, слава богу, вернулись! Много гадов положили?

— Восемь на всех, — ответил Гришка. — По четыре на пару.

В общей комнате ещё светила коптилка. Ванька дремал на нарах, но при нашем появлении сразу встрепенулся.

— Ну что, сколько набили? — прошептал он, чтобы не разбудить остальных.

— Восемь, — ответил за нас Коровин.

— Восемь⁈ — Ванька расплылся в улыбке и повернулся к Степанычу. — Слыхал, старшина? Давай махорку, две закрутки с тебя!

— Ишь ты, какой шустрый! — проворчал Степаныч.

— Спор есть спор. Леший свидетель!

— Тише ты, оголтелый. Все спят, и Леший спит.

— Леший не спит, — отозвались из тёмного угла. — Я всё слышал. Проиграл ты, Степаныч.

— Ну и заступнички у тебя! — крякнул на Ваньку старшина, но достал кисет и отсыпал ему махры. — Держи, бисова душа. За такое не жалко и проспорить.

* * *

К концу ноября третья палата госпиталя в Гумраке заметно опустела. Пьетро Морелли, уже третью неделю числившийся по документам фельдфебелем Эрнстом Мельцером, заметил странную закономерность: в последнее время пациентов из их палаты регулярно выписывали, но новых на освободившиеся места почему-то не привозили. Из десяти коек заняты были всего четыре, хотя в остальных палатах раненых по-прежнему размещали едва ли не вплотную.

На соседней койке рыжий сапёр Йозеф с перевязанной челюстью пытался читать недельной давности «Фёлькишер беобахтер». Газета уже обошла всю палату, но он с интересом читал, морщась при каждом слове.

— Вот послушай, — проговорил он. — «Бои за Сталинград вступают в завершающую фазу. Падение города есть вопрос ближайших дней». — Йозеф посмотрел на Пьетро. — Восемь дней назад написали.

— Значит, уже взяли, — усмехнулся Пьетро. — Только сообщить забыли.

Йозеф фыркнул и тут же поморщился от боли.

— А ночью слышал? Четвёртую ночь с севера артиллерия грохочет. С севера, Мельцер! Что там происходит?

— Не очень хорошее, — пожал плечами Пьетро.

Предполагать он, конечно, мог, но делиться своими догадками пока не собирался. Выжидал удобного случая.

— Санитары говорят, русские уже у Калача, — вмешался Кай, молодой пулемётчик с простреленной левой ладонью. — А ведь там наши тылы. Похоже, дела совсем плохи.

— По нашей кормёжке и без Калача всё понятно, — проворчал Йозеф. — Вчера в супе четыре горошины плавало. Пока вылавливал, пересчитал.

В коридоре послышались шаги, и в палату вошла старшая медсестра Эльза Крамер, широкоплечая, коротко стриженная женщина с красным карандашом на шнурке. Следом семенила молоденькая сестра с подносом термометров. Пока та раздавала их раненым, Эльза делала отметки в журнале.

Возле Пьетро она задержалась. Уже не в первый раз. Пьетро старался не встречаться с ней взглядом. При покойном Виммере он лежал за ширмой, как особенный пациент, и теперь старался не выделяться.

— Сестра Крамер, вот скажите, когда нас нормально кормить начнут? — спросил Йозеф. — Так и не выздоровеешь.

— Вы получаете всё, что положено по довольствию.

— На вашем пайке скоро и здоровые ноги протянут.

— С продовольствием перебои, — сухо ответила Эльза. — Жалуйтесь штабсарцту Фрайтагу. Я за снабжение не отвечаю.

Она закончила обход и вышла. Молоденькая сестра вскоре собрала термометры и последовала за ней.

А после в палату пожаловала целая делегация. Вошёл штабсарцт Фрайтаг, незнакомый обер-лейтенант с папкой под мышкой, ефрейтор-писарь и ассистенцарцт Зайдель. Последний держался позади и почему-то старательно избегал встречаться с ранеными взглядом.

Фрайтаг остановился посреди палаты. Пьетро заметил, как он машинально тронул верхнюю пуговицу кителя. За три недели он успел изучить эту привычку врача: так тот поступал, когда нервничал.

— Господа, здесь обер-лейтенант Хассель из штаба корпуса. Получен приказ направить выздоравливающих, признанных годными к ограниченной службе, обратно в части. Медицинские заключения подготовлены. Обер-лейтенант объявит фамилии.

Хассель раскрыл папку.

— Ефрейтор Бремер, ефрейтор Шток, рядовой Лангер. Завтра в восемь утра явиться с вещами в приёмное отделение. Оттуда вас направят на сборный пункт.

— Господин обер-лейтенант, — с трудом выговорил Йозеф. — У меня ведь челюсть ещё не срослась.

— Согласно заключению врача, вы можете нести службу, не связанную с физическими нагрузками.

— А я едва хожу, — подал голос Вальтер с койки у окна. — Мне пальцы на ноге две недели назад отрезали.

Хассель посмотрел в бумаги, почитал, а потом сухо проговорил:

— Ваша рана зажила, Шток. Для обозной службы этого достаточно.

— Я не могу долго стоять, господин обер-лейтенант.

— Вам и не придётся стоять в карауле. Вопросы о назначении решат на сборном пункте.

Вальтер замолчал. Фрайтаг поправил китель и отвёл взгляд, но как начальник госпиталя он не мог уйти так сразу, должен был ещё хоть что-то сказать. И он произнёс, напирая зачем-то на каждое слово:

— Господа, я осмотрел вас и подписал заключения. Окончательное решение о назначении принимает командование.

— Простите, господин штабсарцт, — произнёс Йозеф с трудом. — Хорста Вегнера вы тоже признали годным. Три дня назад выписали. А вчера привезли грузовик с убитыми. Я видел, как их выгружали. Хорста я сразу узнал, сколько мы тут валялись, знаем друг друга по косточкам.

Йозеф помолчал, придерживая рукой бинты на челюсти.

— Вот и вся его служба. Двух дней не прошло. Не долечился…

Фрайтаг ничего не ответил. Хассель закрыл папку.

— Ваше назначение определят на сборном пункте. Завтра в восемь. Это всё.

Писарь сделал последнюю запись, и офицеры направились к выходу. Фрайтаг задержался возле койки Пьетро и спросил:

— Мельцер, как ваше самочувствие?

— Болит, господин штабсарцт, — делано поморщился итальянец. — Особенно к вечеру.

— Дольше недели я вас не продержу. Пока, однако, остаётесь здесь.

Он вышел вслед за остальными. После ухода офицеров в палате надолго установилась тишина. Йозеф сидел, уставившись в стену. Кай разглядывал потолок, а Вальтер возился с носком на изувеченной ноге.

Пьетро выждал немного и заговорил:

— Вы сами видите, что творится. Раненых отправляют обратно в части, кормить стали хуже. И Кай вот только что говорил, что русские уже у Калача.

— К чему ты это клонишь? — спросил Йозеф.

— К тому, что мы почти в окружении. Если русские действительно вышли к Калачу, дороги на запад перерезаны. Остаются самолёты, но ими целую армию не обеспечить.

— Откуда тебе знать? — недоверчиво