ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
За моей спиной послышалось негромкое движение. Я обернулся и увидел, как Шабров снял шапку. Пров Игнатьич стоял лицом к столу, за которым читали приказ. Следом обнажили головы его товарищи. Ни один из них не произнёс ни слова.
Адъютант дочитал абзац и перешёл к доказательствам.
Я невольно вспомнил обломки, которые столько времени лежали под половицей, сводку Натальи Гавриловны и Захара, упрямо молчавшего ради сына. Теперь все эти свидетельства звучали в одной записи, а не в разрозненных разговорах.
Адъютант перевернул ещё один лист:
«…обломки стволов, представленные сыном его, мастером опытной партии Иваном Курбатовым, исследованы в присутствии военно-судной комиссии. Счёт полосы произведён по указанию мастера Курбатова и сверен с книгами выдачи и ведомостями прежней ревизии…»
Услышав собственную фамилию, я крепче сжал руки, которые держал перед собой. Гусев не зря настоял на записи о том, кто предложил счёт полосы. В декабре у этого же стола я стоял как подручный, ещё отвечавший за девятнадцать строк в книжке Мокея; в тот день меня арестовали. Почти полгода спустя нашу фамилию прочли здесь дважды — с отцовским именем и с моим, и оба раза без обвинения.
Адъютант дошёл до объяснений Ковригина. Ссылку на поставщиков и хозяйственную часть комиссия отвергла одной строкой.
Адъютант дочитал вывод комиссии. Приказ предписывал внести сведения о сентенции в заводские книги и сохранить материалы прежней ревизии. Пока наказание Ковригина не утвердят высочайшим решением, исполнению оно не подлежало.
Тимофею этих слов уже не прочтут. Его оправдали ещё в декабре, но тот, кто распорядился подменить полосу, до сих пор оставался для заводских людей только подозреваемым. Теперь его имя прозвучало при всех и вместе с ним — назначенное наказание.
Адъютант передал журнал писарю. Тот внёс число оглашения и дал запись проверить новому приёмщику. В цехах уже ждали мастеровых, но я не уходил, пока книга оставалась раскрытой. Наконец адъютант закрыл книгу. Шабров стоял у стены, по-прежнему держа шапку в руках, пока его люди собирались к работе.
— Пошли, ребята, — сказал Пров Игнатьич своим людям. — Работа ждать не станет.
Мастеровые двинулись вслед за ним. Проходя мимо, некоторые кивали мне, но останавливаться никто не стал.
Шабров подошёл последним. Возле меня он задержался, надел шапку и произнёс:
— Довёл дело до конца, Курбатов.
— Я должен был это сделать, Пров Игнатьич, — я посмотрел ему в глаза. — Отцу уже не помочь. Но доброе имя у нас с ним отнять я не позволю.
Шабров кивнул:
— Ты теперь мастер, Иван Тимофеич. Ружья для государя делаешь. Тимофей бы тобой гордился.
— Спасибо, Пров Игнатьич, — тихо произнёс я.
Он тронул меня за плечо и пошёл догонять артель.
Домой я вернулся уже под вечер. Пелагея Ивановна хлопотала возле печи, а Дуня сидела за столом с книжкой и что-то старательно переписывала на отдельный лист. Увидев меня, сестрёнка хотела показать свою работу, но бабка остановила её:
— Погоди, Дуня. Дай брату хоть раздеться. — Она вытерла руки о передник и повернулась ко мне. — Ну что, Ваня? Прочитали сегодня?
— Прочитали, бабуль, — ответил я. — Приказ по заводу объявили. Теперь там прямо записано, что хорошую полосу у отца подменил Ковригин, а потом продал её через Мокея. Отцову вину ещё в декабре сняли, а сегодня назвали того, кто всё устроил.
Бабка медленно опустилась на лавку:
— Самого Ковригина назвали? При всех мастеровых?
— При всех, — кивнул я. — И наказание ему назначили. Правда, окончательно его ещё должны утвердить в Петербурге. До тех пор Ковригин останется под стражей.
Пелагея Ивановна несколько мгновений смотрела на меня, словно хотела о чём-то спросить, но не находила слов. Потом повернулась к печи и сняла с полки полотенце. Я заметил, как дрожат у неё руки.
— Значит, всё-таки добрались до него, — тихо произнесла она. — Столько времени прошло, а ведь я уж думала, так никто и не скажет, кто нашего Тимофея погубил.
Она попыталась вытереть глаза, но слёзы продолжали течь. Я подошёл ближе, собираясь помочь ей подняться, однако бабка сама протянула руки, притянула мою голову к себе и крепко обняла, как делала, наверное, когда Иван был ещё маленьким. Я не стал выпрямляться. Так и стоял возле лавки, пока она гладила меня по волосам и негромко всхлипывала.
— Заступился ты за отца, Ваня, — сказала наконец Пелагея Ивановна.
Она отпустила меня, ещё раз промокнула глаза полотенцем и поднялась. Немного постояла возле печи, приводя себя в порядок, после чего поправила сбившийся платок:
— В субботу родительская, Троицкая. Пойду Тимофея поминать. Скажу ему: нашли, кто сгубил. И ответит. Сам-то он не дождался.
— И я с вами схожу, — сказал я.
— Сходишь, — согласилась Пелагея. — С утра пойдём, могилу приберём.
Дуня до этого молча наблюдала за нами. Теперь она отложила книжку и подошла к бабке:
— А я кутью понесу! Ты только скажи, когда готовить будем. Я помогу, чтобы тебе одной не возиться.
— Поможешь, — кивнула Пелагея Ивановна, поправляя ей воротник. — В пятницу приготовим, а утром вместе пойдём.
— И Ваня с нами? — уточнила сестрёнка.
— Вместе пойдём, Дунь, — ответил я.
Бабка отправилась доставать ужин, а Дуня вернулась за своей книжкой, но вскоре снова подошла ко мне и попросила проверить написанное. Я сел за стол, подвинул к себе лист и принялся разбирать её неровные строчки. Когда-то, оказавшись в этом теле, я считал чужими и имя, и дом, и людей, которых теперь называл семьёй. А сейчас сидел за одним столом с бабкой и Дуней, разбирал сестрины неровные строчки и чувствовал себя дома.
После ужина я зашёл во двор Голутвина проверить хозяйскую книгу и второй заказ охотничьих ружей. Купец уехал после обеда, мастеровые расходились, а у испытательного щита ещё работали Степан и Никанор. По письму помещика следовало изготовить двенадцать ружей с подтверждённым боем. Степан заканчивал первые стволы. Один из них поставили на испытательную колодку, чтобы проверить выстрелом прежде окончательной сборки. Я открыл книгу под навесом, записал номер изделия и оставил графу результата свободной.
— Сегодня одно проверим, Иван Тимофеевич, — сказал Никанор. — Остальное завтра. Люди уже расходятся.
— Добро, Никанор Лукич, — согласился я. — Начинайте, я посмотрю.
Степан приложил к дулу проходную и непроходную пробки. Первая вошла, вторая остановилась на заданном месте. Затем он посмотрел канал на свет и вложил ствол в колодку.
— По прямизне всё сходится, — заметил Степан. — Остался бой.
Никанор велел поставить чистую мишень. Я проверил по книге, что на прежних листах не пропущены подписи, и закрыл чернильницу.
В это время со стороны ворот послышались шаги. Во двор вошёл