ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
Степан поднял голову:
— Батя? Ты чего поздно пришёл? Я уж думал, домой отправился.
— Твой ствол сегодня испытывают? — спросил Захар.
— Мой.
— Дай мне проверить.
Захар подошёл к колодке и посмотрел вдоль ствола на свет — так, как смотрел у щита всю жизнь. Степан стоял рядом, не вмешиваясь.
Я закрыл книгу и поднялся. Никанор уже вернулся от мишени. Увидев старика у колодки, он остановился возле испытательного стола:
— Захар Кузьмич стрелять собрался? — спросил Никанор в пустоту.
Захар же повернулся ко мне:
— Позволите, Иван Тимофеич? Хочу сам сыновнюю работу испытать.
— Хорошее хотенье, Захар Кузьмич, — кивнул я. — Беритесь.
Никанор отложил инструменты и освободил место для снаряжения патрона. На столе стояли наши латунные гильзы, пороховая мерка и чашка с сотней отсчитанных дробин. Захар засучил рукава и взял пустую гильзу. Работал он неторопливо, привычными движениями. Отмерил порох, уложил пыж, высыпал в гильзу все сто дробин и закрыл заряд. Ещё раз проверил верхний пыж, затем сам вложил готовый патрон и закрыл колодку.
— Мишень стоит? — спросил Никанор, повернувшись к подручному, который ещё находился возле щита.
— Стоит, Никанор Лукич! — донеслось издали.
— Тогда уходи за ограждение, — крикнул Никанор.
Мы дождались, пока работник освободит испытательное место, и ушли за укрытие. Степан взял было бечёвку, но отец протянул руку, и сын отдал ему конец.
Прогремел выстрел. Захар вернул бечёвку сыну и отошёл к навесу.
— Мишень снимай! — распорядился Никанор.
Подручный принёс простреленный лист. Никанор разложил его на столе, закрепил края и принялся считать попадания. Степан подошёл с другой стороны, сверяя отверстия, которые тот отмечал карандашом.
— Семьдесят три… семьдесят четыре… семьдесят пять, — закончил Никанор. — Всё. Семьдесят пять дробин в круге.
— Хороший бой, — заметил Никанор, ещё раз взглянув на мишень. — Для заказа годится.
Я развернул мишень к Захару:
— Хорошего ствольщика выучили, Захар Кузьмич, — сказал я. — За такую работу сыну краснеть не придётся.
Старик провёл ладонью по бороде, пряча улыбку. Степан подал ему лист с результатом.
— Добрый ствол у тебя вышел, — сказал Захар сыну.
Он вернул лист, взял палку и направился к воротам.
Степан проводил отца взглядом, потом повернулся ко мне:
— Спасибо вам, Иван Тимофеевич. И за батю, и за работу у Голутвина. И за то, что свои меры мне доверили. Без вашего сужения такого боя не получилось бы.
Я невольно расплылся в улыбке.
— Сужение я задал, а ствол ты своими руками довёл. Семьдесят пять попаданий — хорошая работа, Степан.
— Нет, Иван Тимофеевич, — серьёзно возразил он. — Это вы придумали, как такого боя добиться, и мне доверили работу. Я только по вашим мерам сделал. Без вас ничего бы этого не было. Спасибо вам.
— Ладно, сдаюсь, — рассмеялся я, поднимая ладони. — Благодарность принимаю. Умеешь ты настоять на своём, Степан.
Мы проводили взглядами молча уходящего старика. Степан аккуратно положил испытательный лист в книгу, а ствол снял с колодки и унёс в мастерскую к сборке. Никанор принялся собирать инструмент, чтобы закрыть мастерскую. Я поставил в книге отметку о принятом стволе и причитающейся Степану повышенной сдельной плате. Остальные одиннадцать ещё ждали своей очереди.
В четверг был Семик. Дуня с утра убежала с соседскими девчонками за слободу завивать берёзку, вернулась к обеду с травой в волосах и, не разуваясь, подсела ко мне на лавку:
— Ваня, а в Троицу венки по Упе пускают. Чей дальше всех уплывёт, у той всё сбудется.
— А что должно сбыться? — спросил я.
— Не скажу, а то не сбудется, — отрезала сестра и тут же сдалась. — Ленту хочу. Синюю, как у старостиной внучки. На венок.
— Лента с венком и уплывёт, — сказал я. — Жалко синюю. Её лучше на косу.
Дуня прищурилась, проверяя, не шучу ли я:
— Значит, купишь?
— К Троице куплю, — ответил я.
Пелагея Ивановна, не оборачиваясь от печи, велела вытрясти подол на крыльце, а не в сенях. Дуня пошла вытрясать, но в дверях обернулась:
— Синюю!
В пятницу, второго июня, я снова пришёл в заводскую контору. Сотню казённых шестилинеек предстояло переделать к июльской войсковой пробе, а требование на их отпуск лежало здесь с четвёртого февраля без ответа. Пора было уже получить ответ.
Сам Струков ко мне не вышел. Знакомый писарь, выдавший мне апрельскую выписку, на этот раз встретил меня возле шкафа с книгами:
— А я как раз хотел за вами послать, Иван Тимофеевич. Ответ на ваше требование пришёл. Вчера подписали и в исходящие внесли.
— Наконец-то, — произнёс я. — Что решили?
— Сейчас покажу, — ответил писарь.
Он достал из папки сложенный лист, сверил номер с книгой и положил передо мной. Сверху значилось: «Отношение заводской конторы мастеру опытной партии Ивану Тимофеевичу Курбатову». Ниже стояли первое июня и исходящий номер.
Я принялся читать. В начале контора ссылалась на моё требование от четвёртого февраля. Далее следовало объяснение, что отпуск старых казённых шестилинейных ружей для переделки признан невозможным ввиду состояния наличного запаса. Заканчивалась бумага вполне определённо:
«В выдаче ста шестилинейных ружей под переделку отказать по недостатку годных ружей в арсенале».
Под текстом стояла подпись Михаила Павловича Струкова — доверенного арендатора, который вёл заводскую контору.
Я перечитал последнюю строку и посмотрел на писаря:
— Отказали, значит?
Писарь развёл руками:
— По этому требованию — да. Если потом и разрешат, то уже по новому.
— А это мне выдадите? — уточнил я.
— Прочитать можете. Подлинник я пока к делу приложу, а вам выписку приготовлю, — пояснил писарь. — Как тогда, в апреле.
Писарь протянул руку к документу, но я придержал лист:
— Отношение на моё имя составлено. Выдайте подлинник мне, как адресату. В книге исходящих распишусь.
Он взглянул на верхнюю строку:
— Верно, вам адресовано. Я уж по привычке хотел при требовании оставить. Тогда вот здесь распишитесь, напротив номера.
Писарь повернул книгу ко мне. В строке значились первое июня, номер отношения, краткое содержание и фамилия получателя. Я расписался, после чего он поставил отметку о выдаче на руки.
При писаре я ещё раз проверил отношение. Это был окончательный отказ, а не отсрочка. Сто ружей названы прямо; имелись номер, дата, подпись Струкова и ссылка на февральское требование.
— Вам для опытной книги ещё какая-нибудь выписка нужна? — спросил писарь, заметив, что я снова просматриваю начало документа.
— Нет, благодарю, — ответил я. — На этот раз самого отношения хватит.
Я сложил лист, убрал во внутренний карман и направился к выходу.
Из конторы я пошёл прямиком к Аверкиеву. Штабс-ротмистр находился у