Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Отклонение по сумме составляло одиннадцать тонн триста килограммов.

Я прочитал это дважды и положил папку на колени.

— Кузьмин подписал?

— Присутствовал. Подписывать отказался.

— А ты?

— А я зафиксировал отказ.

Ну конечно.

— Эдуард. Что ты собираешься с этим делать?

— Направить.

— Куда?

— Первый экземпляр председателю. Второй — в районное объединение «Сельхозтехника», по подчинённости нефтехозяйства.

— Не отправляй второй.

Он поднял голову.

— Почему?

— Потому что первого хватит.

— Не хватит. Первый ляжет в папку.

Тут он был прав, и мы оба это знали.

Я закурил и стал соображать, как объяснить человеку то, что объяснить нельзя.

— Слушай меня. Одиннадцать тонн — это не Кузьмин.

— В каком смысле?

— В прямом. Кузьмин их не выпил и не увёз к себе в огород. Он их прокрутил.

— Что значит «прокрутил»?

— Значит, обменял. — Я говорил медленно, потому что подбирал. — Ты знаешь, откуда у нас в июне взялись одиннадцать огнетушителей?

— Я их выбил по заявке.

— Ты их выбил по заявке, а привезли их потому, что Кузьмин съездил и договорился. И трубу на ферму в прошлом году так привезли. И шифер на склад. И стекло для клуба.

Ганин молчал.

— Их нет по фондам. Их нет вообще, ни по каким фондам, и не будет. И есть человек, который умеет менять солярку на то, чего нет. И часть при этом остаётся у него. И все это знают, включая председателя, включая Гаврилыча и включая, между прочим, меня.

— И вас это устраивает?

Вот на это надо было отвечать честно.

— Нет. Меня это не устраивает. Меня это устраивает ровно настолько, насколько меня устраивает, что в сентябре у нас будет чем убирать.

Он думал долго.

Он снял очки, протёр их, надел и посмотрел на тёмный огород.

— Я понял. Это не про Кузьмина.

— Не про Кузьмина.

— Это устройство.

— Считай, что да.

— То есть, — Ганин говорил медленно, — если убрать Кузьмина и поставить честного человека, честный человек через год будет делать то же самое, потому что иначе не будет ни труб, ни шифера.

— Примерно.

— Значит, — выговорил он, — это системная проблема.

Я кивнул.

Кивнул я машинально, потому что человек наконец-то понял, что я ему полчаса объяснял, и я в эту секунду испытал самое обыкновенное облегчение.

Потом я сообразил, чьи это слова.

Слов таких в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году не говорят. Говорят «недостатки», «отдельные факты», «имеющие место быть». А «системная проблема» — это оттуда, из другого времени, где так называют всё подряд, чтоб никого конкретно не назвать.

Я это выложил ему сам, минут пять назад, другими словами.

А он подобрал.

Второго сентября он отправил оба экземпляра.

Первый — председателю, через канцелярию, под роспись.

Второй — заказным, с уведомлением, в район.

Я узнал об этом третьего, случайно, от Клавдии, потому что почта у нас в одном помещении с сельпо и потому что Клавдия видит всё.

— Твой очкарик опять письмо слал.

— Куда?

— В район. С уведомлением. Пятнадцать копеек.

Копию первого экземпляра я увидел четвёртого, у Зины.

Она мне его не показывала — он лежал у неё на столе, а я стоял рядом и читал вверх ногами, и она это видела и не перевернула, как в прошлом году.

Пятый лист был на месте.

А под таблицей, в выводах, стояло:

«Выявленное отклонение фактических остатков от данных учёта носит системный характер и не может быть устранено мерами дисциплинарного воздействия в отношении отдельного работника».

Я это прочитал три раза.

— Лыткин, — окликнула Зина, не поднимая головы. — Вы это читаете или запоминаете?

— Читаю.

— Хорошо читается?

— Хорошо.

Она перевернула лист сама.

— «Системный характер», — прочитала она вслух. — Знаете, что будет?

— Что?

— Дисциплинарным воздействием район бы обошёлся. Выговор, недостача, возмещение. — Зина сложила руки. — А на «системный характер» надо реагировать системно. То есть комиссией.

Вот тут мне первый раз за всё лето стало не смешно.

Не страшно. Не стыдно. Именно не смешно — как когда в шутке вдруг слышишь железо.

Я четыре месяца ронял эти слова с удовольствием и вёл им счёт. Импортозамещение — три дня. Отрицательный рост — сразу, Сычёва подхватила на лету. Продовольственный суверенитет — три дня и шестьдесят процентов лимита.

Все три раза слово падало и лежало.

А это подобрал человек, который не понимает, что делает, и вложил в бумагу, которая уже уехала, и вернуть её нельзя ни за какие деньги, потому что она заказная и с уведомлением.

И самое паршивое.

Я эту фразу произнёс, чтобы Кузьмина не тронули.

Я хотел сказать: не в человеке дело. А в бумаге получилось: одним человеком не обойтись.

Дожди пошли пятого.

Пошли они не ливнем, а тем самым сентябрьским способом, который у нас хуже ливня: сеет двое суток подряд, мелко и ровно, зерно набирает влажность, комбайны стоят, а поле раскисает так, что на нём вязнет гусеничный.

Пятого и шестого не работали вовсе.

Седьмого вышли к обеду, взяли часа четыре и опять встали.

Ток забился сырым зерном. Сушилку, ту самую, которую боялись включать, включили, и она проработала девять часов и встала, и Сомов с Мещеряковым сидели в ней до трёх ночи.

За четыре дня мы взяли восемьдесят гектаров.

Восемьдесят вместо четырёхсот.

Восьмого вечером я сел на крыльце и посчитал в столбик, как считают все, и получилось у меня, что при такой погоде мы кончим в первых числах октября, а при плохой — в середине.

Потом я посчитал ещё раз, надеясь ошибиться.

Не ошибся.

Мать в тот вечер разговаривала со мной про столы.

Она сидела с тетрадным листом и говорила, что у Тюриных стол длинный, но Верка его не даст, потому что он клубный, а у Сорокиных стол хороший, но Сорокина не пойдёт, если позвать Кузнецову.

— Мам.

— Что?

— Ты пока со столами не спеши.

Она отложила лист.

— Это почему?

— Дожди.

Мать посмотрела на меня очень внимательно.

Она смотрела так секунд пять, и я эти пять секунд выдержал, потому что деваться было некуда.

— Ты мне сейчас что говоришь? — спросила она.

— Я говорю: