Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

На следующий день он сформулировал вопрос проще. До сих пор кровь успевала отделиться от моего тела, побыть в сосуде, пройти через инструмент, остыть; даже самая быстрая попытка включала ожидание. Если значение имел именно этот промежуток, мы ещё не проверили непосредственный приём. Руднёв не назвал его безопасным. Лишь отметил, что мы не будем пытаться вводить кровь в сосуды и смешивать этот риск с тем, о котором пока знаем ещё меньше.

— Через рот тоже может не получиться, — сказал я. — Я даже не уверен, что пассажир переживёт такой путь. Если он вообще находится там, где мы его ищем.

— Поэтому это попытка, а не лечение. Я не могу изменить название, чтобы нам стало легче.

Мы сидели друг против друга. За все годы я представлял открытие как сложность, которую постепенно удастся разобрать и собрать заново. Теперь между нами оставалось предположение настолько простое, что оно почти оскорбляло прежний труд. Я должен был дать другу выпить свежую кровь, а потом сидеть рядом, не зная, какую беду или возможность сам привёл в эту комнату.

Руднёв попросил оставить лист на столе. Не подписывать решения, не назначать утро. Он хотел перечитать после сна. Я согласился с облегчением, которого постарался не показать.

Несколько дней прошли почти спокойно. Дочь Анны принесла законченный край белья, показала доктору, и тот заявил, что оценить шитьё не умеет, зато может свидетельствовать: работа сделана. Старший пришёл с девочкой, которая ухватила Руднёва за палец и долго не отпускала. Он позволил, хотя рука скоро устала. Потом попросил поднести ребёнка ближе к свету: хотел рассмотреть, на кого она похожа.

Я наблюдал эти посещения и мысленно отодвигал попытку. Если день хороший, незачем рисковать сегодня. Если плохой, сегодня нельзя. Я мог продолжать эту разумную последовательность до самого конца, оставляя решение на день, которого не существует. Руднёв видел, но не упрекал. Сам тоже хотел пользоваться хорошими днями, не превращая каждый в приготовление.

Ночью меня разбудил удар в стену. Один, слабый. Я вошёл почти сразу, ещё не успев понять, что уже встал. Доктор сидел, согнувшись, одной рукой держался за грудь, другой — за край кровати. На лице был пот. Он посмотрел на меня, попытался сказать и не смог; я позвал Анну и сел рядом, помогая устроиться так, как ему легче дышать.

Дом проснулся не весь одновременно. Сначала шаги Анны, потом голос Кочетова, ночевавшего после позднего возвращения, затем стук двери: послали за Марковым. На кухне разжигали огонь, кто-то спросил про воду, кто-то тихо одёрнул спрашивающего. Я слышал всё это и почти не понимал. Смотрел на Руднёва, ждал следующего вдоха и старался не произносить его имя слишком часто, чтобы не заставлять отвечать.

Приступ не проходил так быстро, как прежние. Доктор хотел изменить положение, я помогал, потом возвращал подушку обратно. Время состояло из небольших движений, каждое из которых требовалось сейчас и ничего не обещало после. Я знал множество слов о болезни сердца, но ни одно не позволяло сделать то, чего хотелось: вдохнуть за него и оставить ему воздух.

Марков пришёл, когда стало немного легче. Остался до утра. Разговаривал коротко, просил подать нужное, несколько раз сажал меня на стул, потому что я стоял на пути. Кочетов носил воду, Анна приносила ткань и убирала лишнее. Мы не спорили, кто лучше знает, что делать. В эту ночь каждому нашлось место, и я впервые был благодарен за то, что не должен распоряжаться всем.

Под утро Руднёв уснул. Марков вышел на кухню, где Анна уже поставила чай. Я сел напротив врача, не снимая с плеч верхней одежды, которую кто-то накинул, когда я выходил во двор. Ткань была влажная, в комнате жарко, но я не замечал, пока Анна сама не сняла её.

— Очень слаб, — сказал Марков. — Сейчас ему нужно спать. Не будите ради еды, если не просит. Если снова станет трудно дышать, зовите.

Я спросил, будет ли ещё один приступ. Он ответил, что может быть. Спросил, выдержит ли. Марков молчал некоторое время, затем повторил, что каждый тяжёлый приступ теперь опасен. Срока назвать не может. Это была та же честность, которую я ненавидел осенью; теперь я устал настолько, что ненавидеть не получалось.

Анна спросила, что ещё мы можем сделать. Врач перечислил знакомое, уточнил несколько вещей и остановился. Она поняла, что нового не будет, поблагодарила и налила ему чаю. Марков сидел ещё долго. Я смотрел на его усталые пальцы и впервые думал не о том, чего он не умеет, а о том, что он пришёл среди ночи, остался и сделал всё доступное. Руднёв когда-то приходил к людям так же. Кто-нибудь, наверное, тоже ждал от него невозможного ответа.

После ухода Маркова Анна осталась рядом. Мы слышали, как скрипит пол за стеной: Кочетов осторожно отодвигал стул, чтобы посмотреть, не нужно ли ещё чего. Я попросил дать доктору спать. Кочетов ответил тихо, что и даёт, просто не хочет уходить далеко.

— Теперь нельзя ждать? — спросила Анна.

Я понял, что она имеет в виду, и ответил, что именно теперь нельзя решать сразу. Руднёв должен проснуться, оправиться насколько сможет, ещё раз сам сказать. Я произнёс это почти сердито, как будто она требовала обратного. Анна кивнула.

— Хорошо. Я только спросила. Не делайте меня человеком, который вас торопит.

Я попросил прощения. Она положила ладонь на мою руку и некоторое время не убирала. Я смотрел на её пальцы, на опухший сустав и думал, что если сейчас начну бояться ещё и за неё, то не смогу остаться в собственной голове. Потом в соседней комнате Руднёв пошевелился, и мы оба сразу подняли глаза к двери.

Тем временем. Санкт-Петербург, зима 1835 года

В столичном доме врач снимал перчатки, прежде чем войти к больному. На лестнице его задержал родственник: спрашивал, стоит ли посылать за сыном, живущим далеко. Ответ требовал больше, чем знание болезни. Послать слишком рано означало напугать семью, слишком поздно — лишить её возможности увидеться. Врач попросил сначала дать ему осмотреть больного и прошёл в комнату, где ждали определённости, которой он не имел.

На другом конце города чиновник заканчивал дневную переписку. За окном падал снег, в кабинете угасал огонь. На столе лежала просьба о помощи, не отличавшаяся видом от остальных бумаг: те же строки, подпись, сложенный лист. Чтобы решить её, требовалось увидеть человека за формулировкой, а работа приучала сперва искать порядок исполнения. Чиновник отложил бумагу на утро, не зная, сколько ночей уже прожили в ожидании ответа.

Империя продолжала действовать. Приказы отправляли, письма ехали, в госпиталях принимали