Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Очень некрасивое завершение многолетнего труда. Если бы кто-то прочёл, решил бы, что нас обманули авторы дурных историй.

— В моё время такую сцену поместили бы в роман про вампиров, — ответил я. — Непременно старый дом, ночь, человек даёт другому пить кровь. Только у нас утро, и Анна Васильевна испортит всю мрачность, если попросит убрать чашки.

Руднёв тихо засмеялся.

— Про упырей? Вы рассказывали. Мне не нравится, что старый дом в вашем сравнении наш.

— Сейчас вспомнил ещё графа Монте-Кристо. Там Дантес пытался напоить аббата Фариа, когда тому стало плохо. Только я, кажется, опять путаю: давал не кровь, а лекарство из пузырька.

— Какого графа? Я не читал.

Я открыл рот и остановился. Книга в памяти была настолько старой, настолько принадлежащей общему миру, что я никогда не помещал её на календарь этой комнаты.

— И не могли. Роман ещё не написан.

Доктор посмотрел на меня, затем на стол и снова засмеялся, берегя дыхание.

— Значит, вы успели перепутать лекарство с кровью в романе, которого ещё нет. Хорошо, что мы сперва разобрали тетради, а не положились на вашу память о литературе.

Я улыбнулся. Смех был коротким, почти болезненным, но на несколько мгновений мы снова оказались рядом по прежней причине: знали друг друга и могли быть смешными без оправдания.

— Потом расскажу целиком, — сказал я. — Там побег, сокровище, месть. Длинно, вам понравится спорить.

Руднёв перестал улыбаться и кивнул.

— Тогда оставим на потом. А сейчас скажите, если передумали.

Я не передумал. Только сильнее понял, сколько входит в обещанное мною «потом».

Мы помогли ему устроиться так, чтобы не приходилось наклоняться или тянуться. Я подвинулся ближе, приготовил руку. Нож не дрожал. Меня почему-то рассердило это спокойствие тела: внутри всё требовало отложить, а пальцы были готовы сделать обычное движение.

Руднёв ещё раз посмотрел на меня. Я дал время отказаться. Он сам протянул ладонь к моему предплечью и сказал, что готов.

Я сделал небольшой разрез. Кровь выступила сразу, тёмная в утреннем свете, и я поднёс руку, не начиная нового объяснения. На этот раз между моим телом и его ртом не было чашки, перевязки, разговора, ожидания. Руднёв принял кровь непосредственно, свежую, с моей руки. Я поддерживал его, слушал дыхание и старался видеть друга, а не исполнение единственной ещё не проверенной мысли.

Он пил медленно. Один раз остановился, перевёл дыхание и сам вернулся к моей руке. Я хотел спросить, всё ли хорошо, и не спросил: ничто здесь не могло быть названо хорошим заранее. Достаточно было того, что он в сознании, понимает, что делает, и продолжает по собственному решению.

Когда он отстранился, я сразу закрыл рану. Доктор выпил немного воды, поморщился и попытался пошутить, но передумал. Я помог ему лечь удобнее. Он благодарно кивнул, не открывая рта. Мы оба устали от того, как много обычных слов стало опасно произносить.

Некоторое время ничего не происходило. Я сидел рядом, держал пальцы на его запястье и слышал неровный пульс, знакомый ещё до попытки. Не мог понять, сколько проходит времени. Часы были видны, но каждый раз, когда я смотрел, приходилось вспоминать, на каком месте стояла стрелка прежде. Память, которая столько лет казалась преимуществом, теперь сохраняла слишком много похожих ожиданий.

В комнате было тепло. За дверью кто-то осторожно поставил ведро, затем шаги удалились. Я знал, что Анна рядом, и был благодарен за то, что она не входит с вопросом, на который мы ещё не можем ответить.

Руднёв открыл глаза и попросил убрать край одеяла с груди. Я убрал. Он сглотнул, посмотрел на печь, потом на меня.

— Жарко, — сказал он.

Я уже слышал это слово прежде. В других комнатах, от других людей. Оно ничего не доказывало. Могло означать реакцию, вред, очередную надежду, которую придётся исправлять в тетради. Я хотел сказать именно это, чтобы не позволить себе обрадоваться, но увидел, как он сжимает пальцами простыню.

— Снять ещё? — спросил я.

Руднёв не ответил сразу. Дыхание изменилось, стало осторожным, будто движение воздуха причиняло боль. Я подался ближе, чувствуя, как всё во мне возвращается к ночному страху, и одновременно пытаясь различить хоть что-нибудь, чего раньше не было.

Он посмотрел на мою перевязанную руку, затем на лицо. Во взгляде не было ответа. Только усилие говорить и просьба, которую я понял без слов: оставайтесь.

— Я здесь, Алексей Матвеевич. Где болит?

Он закрыл глаза. Пальцы медленно потянули простыню к себе, потом остановились. Я положил ладонь ему на плечо и почувствовал напряжение, которого не мог снять ни силой, ни знанием.

Руднёв снова открыл глаза, попытался вдохнуть ровнее и очень тихо сказал:

— Очень жарко и больно.

Конец второй книги

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.