Медоед 12 - Макс Гудвин

— А завтра будем драться на топорах? — уточнил я.

— Ну, топоров я с собой не принёс, — произнёс Епифан. — Есть только длинные мечи, естественно, тупые.

— Слушайте, забыл спросить: вам это всё зачем?

— Я же говорил уже… — удивился Епифан. — Твоя боеготовность — это государственная задача, а я государственные интересы от своих не отделяю.

— Ну, понял, — произнёс я. — Тогда приступим.

— Приступим.

И Епифан подбросил меч в воздух и поймал его за затупленное лезвие, протянув рукояткой в мою сторону.

— Меч от ножа отличается длиной, а соответственно требует другой дистанции до противника. Ударная рука у нас всегда должна быть впереди, как и стойка. У правши это правосторонняя, у левши — левосторонняя. Через лет двадцать научитесь драться двумя мечами.

— Вряд ли мне это пригодится, — произнёс я.

— И тем не менее, Медоед Игоревич, берите клинок.

И я взял. По ощущениям этот меч был легче, чем тот, что я носил на поясе, — грамм на триста. Вначале мы учили выпады с уколами и их парирование, потом — рубящие удары под разными углами и соответственно их парирование, а после пошла комбинаторика: защита — укол, защита — рубящий удар. По всему отелю разносился звон железа, и в какой-то момент я совершил ошибку, заблокировав держащими рукоять пальцами его меч, и мои пальцы тут же разжали рукоять, опухнув и задеревенев.

— Это не спорт, Медоед Игоревич, — пояснил Епифан. — Поражающих зон множество, да собственно все. Можете ударить по пальцам — бейте, можете отрубить ударную конечность — рубите.

Пальцы выправлялись на моих глазах, ушибы или даже трещины с переломами заживлялись под опухшей кожей, а я почувствовал голод и жажду.

— Пять минут, — попросил я перерыв, и, чтобы не терять время, скомандовал Тиммейту вызвать сюда доставку воды и еды.

— А теперь, когда вы выучили базу, давайте её закреплять. Вы атакуете — цель сделать мне больно, я защищаюсь и контратакую, постараюсь вас сильно не калечить, — произнёс Епифан.

И я встал в свой первый спарринг на мечах с другим мечником. Начиная атаковать так, как хотелось.

— Вкладываться в удар не обязательно, меч сам по себе оружие, — наставлял Епифан, парируя мои удары.

— Широкий замах был и неправильно подобранная дистанция, поэтому вы погибли, — продолжал Епифан, ткнув меня остриём меча в ложбинку под кадыком.

— Ноги, следите за ними. Пока они в зоне удара, по ним будут рубить и колоть, — выдохнул он в очередной раз, чиркая тупым железом по моему впередистоящему бедру.

Сегодня меня резали, кололи, рубили, и всё это было болезненно и как-то по-свойски. «Садист» в Епифане выбирал правильные векторы, чтобы не убить, не сломать, а именно помучить своего ученика. И эти два часа пролетели с перерывом на встречу доставщика.

А когда тренировка закончилась, Епифан указал мне на мои сильные и слабые стороны:

— Сразу видно, что ты единоборец. Ты вкладываешься в удары. Это не верно. Вот что было бы, если бы ты так стрелял?

— Я бы не попал, — произнёс я.

— Именно. Так только нигеры в гетто стреляют — высоко задрав ствол над собой, завалив его в горизонт и дёргая кистью в сторону вектора атаки. Шума много, а прицельного попадания — ноль, — Епифан улыбнулся. — Для них нарезной ствол придумали и капсульные патроны, а они всё в каменном веке…

«Он был шовинист, расист и нарцисс — но были у него и минусы», — подумал я, но ничего не сказал.

— А сильные твои стороны… — начал Епифан, задумавшись. — Ты не боишься рисковать и к боли относишься правильно.

— Ещё бы, я же женат, — пошутил я.

— Сочувствую, — кивнул Епифан, погрустнев.

— Почему?

— Потому что ты теперь почти бессмертен, а все вокруг смертны.

Он повторил слова Осьминога практически в точности. Однако я-то знал, что ни одно бессмертие не спасёт от противотанкового ракетного комплекса или дрона-камикадзе.

— А как вы с этим справились? — спросил я намекая на смертность всех окружающих.

— После первой для меня по настоящему значимой смерти я пил, потом вешался, потом оживал в гробу, и снова пил. Спал с крепостными, спал с дворянками, дрался на дуэлях, умирал на дуэлях, пил в портовых кабаках, трахал портовых шлюх. Был десятки раз отравлен и зарезан, чтобы снова пить в кабаках. Посетил все войны, чтобы снова вернуться к кабакам. Не представляю, что было бы, если бы я получил бессмертие в твоём возрасте, а не в своём…

— Так как вы с этим справились? — попытался вернуть я его в русло разговора.

— Да в Русско-японскую убил одного самурая и с тех пор получаю удовольствие от тренерства, только чтобы тренерство было прям жестоким. Это единственное, что радует меня все эти годы. Вечный — это идеальный ученик: как тебя ни бей, ты всегда как новенький.

— Ясно, садистская сублимация, — сформулировал я короче.

— Слушай, Медоед Игоревич, по поводу садизма: что там в шестой комнате скулит?

— А, это? Щенок. Взяли на вырост, на охрану отеля.

— Понятно. Ну, на сегодня тренировка окончена. Завтра — длинный меч, в 18.00 не опаздывай. Чем быстрее я тебя обучу, тем быстрее тебе к оперативной деятельности дадут вернуться.

На этом мы с ним и разошлись: я пошёл есть, а он переоделся и удалился из отеля, сказав, что будет поздно.

Этим вечером я сидел в столовой, пил чай из одноразовых пакетиков Гринфилд и смотрел на телефон листая ленту. На часах в верхнем правом углу экрана, было почти девять. Епифан ушёл ещё в восемь, и с тех пор в отеле было тихо — только щенок иногда повизгивал в комнате, которую ему выделили, да гудел холодильник в столовой.

Ястреб появился в дверях без стука. Он просто вошёл, остановился, оперся рукой о косяк, и я сразу понял — у него был тяжёлый день. Он был взмокший, несмотря на мороз. Волосы прилипли ко лбу, на лице была какая-то серость, и смотрел он куда-то в пол, словно там было что-то важное, чего