Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
Так что можно сказать это нововведение получилось у меня невольно. По крайней мере с Келлером. Теперь вопрос — воспримут ли его другие лекари в большом лагере? Особенно если учесть, что здешние уж очень консервативны, насколько мне сказывали.
Из-за соседних саней наконец выбрался Прохор. Он был в снегу от шапки до валенок и отряхивался с обиженным видом.
— Ишь, нашли время по лесам шастать, ироды, — бормотал он. — Порядочному человеку и дух перевести не дадут.
Келлер поднялся с колен и оглядел раненых. Похоже, он прикидывал, как поделить их на троих. На это ему хватило нескольких мгновений.
— Герр Лобанов, вы не возьмете того, что с плечом? — Келлер даже не обернулся. — И тех двоих, с руками. Тех, кому рассекло головы, я беру себе. Остальные на тебе, Вассили. Прошу, не мешкайте.
— Возьму, Иван Федорович, как не взять, — Прохор тяжело вздохнул. — Все на Прохора, всегда все на Прохора.
Ворчать он не перестал, но к молодому подсел сразу. Прохор промыл ему плечо уксусом из своей склянки и стянул края раны холстом. Перевязку он наложил уверенно, хоть и не так ловко, как Келлер. Как бы я к Прохору ни относился, дело свое он знал.
Аксинья принесла с саней охапку чистого холста и молча свалила мне на колени. Кузьма отдал руку рябого подержать соседу и теперь бегал между нами с перевязками. Где надо, он держал раненых и то и дело косился на меня. Видно было, что он хочет что-то сказать, да все не решается.
Я перевязывал раненых одного за другим и больше ни о чем не думал. Солдату с рассеченной кистью я свел края раны. Потом прибинтовал ему ладонь к дощечке, чтобы в дороге он ее не тревожил.
— Пальцы-то шевелиться будут? — спросил он и с тревогой поглядел на свою руку.
— Будут, если не станешь повязку дергать. Через неделю ложку сам удержишь.
Потом я осмотрел того, кого сбило конем. Ребра под пальцами были целы, только каждый вздох отдавался ему болью в боку. Грудь я ему бинтовать не стал. Тугая повязка на ребрах только мешает дышать.
— Ушиб это, — сказал я ему. — Дыши глубже, хоть и больно. Неделю поноет и пройдет.
Когда все двенадцать были перевязаны, я достал из сумки связку чистых бирок.
— Дай-ка тесак, зарубки нарезать, — попросил я ближнего солдата. — Ланцет на такое тупить жалко.
Тот молча вынул тесак и протянул мне рукоятью вперед.
Рябому и еще пятерым, кто мог идти сам, я вырезал по одной зарубке. Молодому с плечом, тому, кого сбило конем, и еще троим досталось по две. Раненому в бедро я вырезал три зарубки и повесил бирку ему на шею.
Двоим под плащами бирки были уже ни к чему.
Я окликнул капрала, и тот подошел. Лицо у него почернело от пороха, и голос совсем сел.
— Ну, чего там у тебя? — прохрипел он. — Говори скорей, нам тут торчать не с руки. Швед, того гляди, с подмогой вернется.
— Двоих людей дай, капрал. Раненых на сани положить надо по зарубкам. У кого три, того только на спину.
Капрал кивнул двоим своим, и те взялись за раненого в бедро.
— Вы его под спину берите, — подсказал я. — И ногу не роняйте.
Солдаты уложили его в сани так бережно, что тот даже не застонал. Капрал проследил за ними и только потом пошел вдоль обоза дальше.
Келлер вытер руки снегом и выпрямился. Потом он поглядел на фузею рябого у саней и перевел взгляд на меня.
Немец покачал головой, но о выстреле не сказал ни слова. Вместо этого он кивнул на мою сумку.
— Вино на кого тратил, вечером мне все скажешь. Сдается мне, отчет сегодня выйдет длинный.
Прохор закончил с перевязкой и вернулся к своим саням. Швед лежал всего в двух шагах от того места, где прятался подлекарь. Прохор долго смотрел туда и жевал губами.
Совсем недавно, на привале, он напоминал мне о долге. Теперь он молчал и мял шапку в руках.
— Спасибо, голубчик, — буркнул он наконец, глядя куда-то мимо меня.
Ответа Прохор ждать не стал и тут же накинулся на Тимоху.
— Ты чего столбом встал? Сумку мою кто понесет?
Тут Кузьма наконец решился и хлопнул меня по плечу. Хлопнул он, конечно, по тому самому, которое ныло от приклада.
— Лихо ты его, Васька! — выпалил он. — Я и не знал, что ты из фузеи палить умеешь!
— Да ты, брат, стрелок, — хохотнул Бурый с соседних саней. — Того и гляди белке в глаз попадешь!
Куда попадет пуля, я и сам не знал, когда дергал спуск. Говорить об этом Бурому, наверное, не стоило. Пусть лучше думает, что я и правда белке в глаз попаду.
Тимоха подхватил сумку Прохора и полез в сани. Оттуда он обернулся и долго не сводил глаз с фузеи у саней. Глаза у мальчишки были круглые.
Пока я перевязывал раненых, солдаты сняли с убитого шведа все его добро. Теперь Кузьма свалил на край наших саней целую охапку и довольно шмыгнул носом. Рядом стоял солдат капрала со скаткой на плече, снятой с седла шведской лошади.
— Держи, Васька, это все твое.
— Это что еще такое, Кузьма?
— Как что? Трофеи твои! — Кузьма даже руками развел. — Ты ж шведа уложил, значит, все, что при нем было, тебе и достается.
Сверху лежал палаш в ножнах на широкой перевязи. Я потянул клинок из ножен до половины. Этим самым палашом швед и метил в нас с рябым.
Под палашом лежал длинный кавалерийский пистолет. Рядом была кожаная сумка с зарядами в бумажных обертках и парой запасных кремней.
— Пистоль тебе капрал велел передать, — пояснил Кузьма. — Коня-то этого самого шведа, что от наших саней понес, ребята на дороге поймали. Капрал рассудил, что один пистоль твой по праву. А второй, говорит, себе оставлю, мои ребята коня ловили.
Солдат скинул с плеча скатку и встряхнул ее. Это был длинный синий плащ из толстого сукна с широким воротником. Я провел по нему ладонью. Крови на плаще не было.
— Сукно-то какое, Васька! — Кузьма пощупал край плаща. — Не нашим плащам чета. В таком хоть в