Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Сапоги мы себе взяли, Васька, не взыщи, — солдат переступил с ноги на ногу. — Тебе они все одно велики, а нам по снегу топать.

— Берите, мне и в валенках тепло.

— Трогай, ребята, пока швед не вернулся! — заорал капрал из головы обоза.

Возницы разобрали вожжи, и сани одни за другими поползли дальше через ельник.

Кузьма зашагал рядом с нашими санями. Уже на ходу он сунул мне в руку кожаный кошель на шнурке. Тяжелый мешочек глухо звякнул. Я распустил шнурок и вытряхнул на ладонь пару монет.

Всего там было с десяток серебряков чужой чеканки и горсть медяков. На одной монете был выбит король в профиль, на другой какой-то орел. Своих денег у меня до сих пор не водилось. Выходило, что швед, сам того не желая, выдал мне подъемные.

— И что мне со всем этим делать, Кузьма?

— Твое оно теперь, тебе и распоряжаться. Хочешь, выменяй у провиантмейстера чего, хочешь, придержи на обмен, мало ли что понадобится. А то и купи себе чего. Жалованья-то нам еще долго не видать, разве что в лагере, как обустроимся.

Кузьма оглянулся на соседние сани и понизил голос.

— Только кошелем при людях не тряси. Народ в обозе всякий.

Отказываться я не стал. С пистолетом за поясом мне в другой раз хоть будет чем ответить. Только сперва надо научиться из него стрелять. Из фузеи рябого я пальнул не глядя. Второй раз так может и не повезти.

Палаш был тяжелый, и махать им я не умел. Но и тут поучиться бы не мешало. Шведы ходят у самой дороги, и всяко в жизни может пригодиться.

Я сунул пистолет за пояс и спрятал кошель поглубже за пазуху. Потом скинул тулуп и надел шведский плащ.

Руки под плащом остались свободными, и рукава больше не путались в повязках. Работать в таком было куда удобнее.

Палаш с сумкой я завернул в тулуп и положил обмороженному под ноги. Тот покосился на сверток и поджал колени.

* * *

Дальше потянулась неделя дороги, и шведов мы больше не видели.

Ночевали мы в пустых деревнях, а раз и вовсе в чистом поле, у костров. По ночам еще крепко морозило, но днем снег под полозьями садился и темнел. Весна была уже близко, и в полдень с еловых веток капало.

Капрал гнал обоз с рассвета до темноты и на привалах никому не давал засиживаться. Шведскую лошадь он запряг в сани с ранеными, и тянула она не хуже наших.

Пулю из бедра бойца Келлер достал в тот же вечер, на первом ночлеге. Я держал раненому ногу, а Кузьма светил лучиной. Крупную боевую жилу свинец, к счастью, миновал, поэтому закрутку мы осторожно распустили еще в дороге, оставив только тугую давящую повязку, и нога у солдата осталась теплой.

Через пару дней у молодого отекло плечо. Он кривился, когда шевелил рукой, и все норовил почесать повязку.

— Не чеши, — я отвел его пятерню. — Расчешешь, и я тебе уже ничем не помогу.

Я развязал холст и осмотрел рану. Края у нее покраснели, и кожа вокруг была горячей на ощупь.

Я выпросил у Келлера новую щепоть соли и развел ее в кружке теплой воды. Этим рассолом я промыл рану и наложил сверху мокрую соленую тряпицу. Соль хорошо тянет на себя дурную сукровицу и не дает ране загноиться.

— Ой, щиплет, Васька! — зашипел молодой и дернул плечом.

— А ты думал, я тебя медом мажу? Раз щиплет, значит, чистит. Потерпи, к утру полегчает.

К утру краснота и правда спала, и молодой даже попросил добавки к ужину.

Порубленные заживали кто быстрее, кто медленнее, но воспаления не было ни у одного. Рябому я менял повязку каждый вечер. Рана у него затягивалась чисто, и пальцами он шевелил уже без гримасы.

Каждый вечер я ходил к Келлеру с отчетом. Немец выслушивал, на кого ушло вино, и все записывал. Фляга за эти дни заметно полегчала.

На третий день пути мы встали на долгий привал у края вырубленной просеки. Лошадям дали овса, а солдаты принялись разводить костры.

Бурый из своих саней проводил меня взглядом и ухмыльнулся в бороду.

— Ну что, стрелок? Овес лошадям дали, костры горят, самое время. Доставай свой пистоль, покажи, как ты белке в глаз бьешь.

Солдаты у ближнего костра обернулись. Тимоха вытянул шею.

Я нащупал под соломой сверток с трофейным добром. Пистолет я до сих пор ни разу не заряжал. Пришло время.

Я вытащил из-под соломы сверток со шведским добром. Возить с собой пистолет и не уметь его толком зарядить было глупо. В прошлый раз мне повезло с чужой фузеей, но ждать такой же удачи снова не стоило.

Учить меня взялись сразу двое — Бурый и Рябой. Учителя из них вышли те еще. Бурый со своей ногой не мог встать с саней, а у Рябого левая рука висела на перевязи. Но командовать это им нисколько не мешало.

— Ты, главное, руку в локте не запирай, — наставительно гудел Бурый, свесившись через борт и упираясь здоровой рукой в солому. — Пистоль — штука брыкучая. Дернешь спуск на прямой руке, он тебе кисть вывернет и в небо плюнет.

— Сам ты брыкучий, — огрызнулся Рябой, пристраиваясь рядом со мной. — Ты сперва парню покажи, как заряд скусывать, чтоб порох в снег не высыпать. Дай-ка сюда сумку, Васька.

Я достал из кожаной сумки бумажный сверток с пулей и порохом. Рябой сунул было руку, да тут же поморщился, ведь одной пятерней управляться было несподручно.

— На, Миха, держи пистоль, — Рябой сунул оружие в сани Бурому. — Хоть какая от тебя польза будет, раз ходить разучился.

— Я тебе сейчас костылем вдоль спины похожу, однорукий, — беззлобно рявкнул Бурый, но пистолет принял и положил себе на колени.

— Вы бы сперва договорились, кто из вас учит, — сказал я. — А то я так и буду стоять с сумкой.

— Оба учим, — отрезал Бурый. — Гляди, Васька. Огниво откидываешь, курок на полувзвод. Скусывай бумагу у самого края, где порох, а пулю внизу пальцами держи.

Я скусил плотную промасленную бумагу зубами. На языке тут же загорчило селитрой и углем.

— Теперь на полку сыпь, да не до краев, а чтоб затравочную дырку прикрыло, — командовал Рябой, заглядывая мне через плечо. — Хорош! Закрывай полку. Опускай ствол и остальное — в дуло, вместе с бумагой и пулей. Бумага пыжом пойдет.

Бурый подал мне из саней