Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

* * *

В среду я пришёл в клинику без четверти восемь, Денисов уже стоял в приёмной с дорожной сумкой у ног, в куртке и в походных ботинках, каких я на нём в клинике не видел. Выглядел он невыспавшимся и решительным, и я не стал спрашивать, отчего. Под глазами у него лежали тени, какие копятся не одну ночь, на подбородке был порез от бритвы.

Феликс сидел на жерди в приёмной и провожал его взглядом.

— Товарищ Денисов, — проскрипел он. — Комендант напутствует. Держитесь инструкций, ведите журнал, не вступайте в контакт с неизвестными, докладывайте по расписанию. И привезите обратно всех, кого увезли, включая себя.

— Спасибо, Феликс, — Денисов поправил лямку сумки.

— И морковки, — донеслось из-за стойки. — Там же деревня! Там же огороды! Хоть одну, деревенскую, я городскую не могу больше, она резиновая.

— Паскаль, там карантин, — напомнил я.

— Так морковка ж не пет, — не сдавался Паскаль. — Морковку можно.

— Морковку привезу, — пообещал Денисов.

Петрович вышел из лаборатории с картонной коробкой, в которой стояли контейнеры, штук двадцать, с подписанными крышками, и с отдельным пакетом, где лежали пробники, два термометра и листок с порядком отбора, исписанный его почерком с одной стороны.

— Это на неделю, — он протянул коробку Денисову. — Вода с каждого уровня в свой контейнер, глубину и час писать на крышке, не на боку, бок стирается. Пробники бросать сразу, как набрали, цвет записывать через минуту, не позже. Термометр в воду, второй в мох. Снаружи держать чистыми.

— Понял, — кивнул Денисов.

— Не понял, — Петрович не отдал коробку. — Повторите.

Денисов повторил. Петрович выслушал, кивнул один раз и ушёл в лабораторию.

Я отвёл Денисова к окну.

— Теперь я. Живёшь у Сенклера, в доме, там есть комната, ешь то, что дают, Ричард кормит хорошо. К коповнику ходишь три раза в день минимум, каждые три часа лучше. Что снимаешь, температуру мха под мышкой, у него там тёплое место, я покажу на схеме. Сколько раз в час у него выходит сквозняк, это дыхание, считай десять минут и умножай. Цвет мха, если пойдёт бурым, звонишь мне сразу, не ждёшь вечера. Запрет подходить к нему касается всех в деревне, кроме тебя. Огня рядом не жечь, собак не пускать, самому ближе, чем нужно для замера, не подходить. Руками его не трогать, он тебя не услышит, а вот придавить может, если во сне пошевелится. Скважину люди Сенклера начинают бить сегодня, у ельника, ты у них принимаешь воду и разливаешь по контейнерам, как сказал Петрович. Звонишь мне утром и вечером, связь там через раз, так что выходи на крыльцо и звони, там ловит. Если что-то меняется, звонишь сразу, из любого места, хоть с дерева. Вопросы?

— Один, — Денисов помедлил. — А если он проснётся?

— Тогда ты первым об этом узнаешь. Он тебе первым делом ощупает ботинок.

Денисов посмотрел на свои ботинки.

— Шучу, — я похлопал его по плечу. — Не проснётся. У него сил нет проснуться. Твоя задача, чтобы к тому времени, как они появятся, мы знали, чем его лечить.

— Понял, Михаил Алексеевич, — он взял со стойки мою схему и сложил её вчетверо.

— Иди, — я развернул его к выходу. — Машина у двери.

Машина и правда стояла у двери, тот же пикап с хозяйства Сенклера, и за рулём сидел тот же парень, что возил Злату с мангустом. Он вышел и, взял у Денисова сумку и коробку. Денисов сел. Он посмотрел на дверь клиники, задержал взгляд, и я знал, на что он смотрел, и не обернулся. Пикап развернулся и ушёл в сторону шоссе.

Я вернулся в клинику. Люба за стойкой уже открывала запись, Ксюша мыла пол в коридоре, и на этот раз она не отступала к стене, а сказала мне «доброе утро» в лицо. В стационаре Нюша фиксировала, как Паскаль пытается открыть дверцу переноски изнутри. Всё было как всегда, и это было лучшее, что я видел за три дня.

В ординаторской я сел за стол, придвинул к себе журнал и стал разбирать день. Восемь приёмов до обеда, две операции после, и одна из них была моя, я её отложил с понедельника. Позвонить в пет-пункт райцентра насчёт медведя, заведующему лично. Гольдману тоже позвонить, он, надо думать, уже знал про командировку Денисова от Ричарда и ждал, когда я скажу сам. И заказать стабилизатор, потому что запаса нет, а в Броды мне ехать на этой неделе.

Я успел записать три пункта.

Дверь открылась без стука, и вошла Смолина. Она закрыла её за собой, прислонилась к ней спиной и посмотрела на меня так, как в первый месяц смотрела на мою картотеку.

— Михаил Алексеевич, — произнесла она. — Я была с вами не совсем честна.

Я отложил ручку и посмотрел на Смолину. Она смотрела на меня. Дверь за её спиной была закрыта.

— Говорите, — сказал я.

Смолина стояла у двери в застёгнутом халате, руки за спиной, и я успел отметить, что круги под глазами у неё сегодня темнее, чем вчера в ресторане, а вчера они уже были заметные. Человек не спал вторую ночь подряд. С тем, что она собиралась мне сказать, она, судя по всему, легла и с тем же встала.

— Екатерина Андреевна, — я показал на стул напротив. — Сядьте. Стоя признаются на комиссии, а у нас тут ординаторская.

Она отошла от двери, села на край стула и положила руки на колени. Потом убрала их под стол и снова положила на колени.

— Я расскажу по порядку, — произнесла она. — Вы меня не перебивайте, пожалуйста, я собьюсь.

— Не буду, — пообещал я.

— Через неделю после того, как я к вам устроилась, ко мне подошёл человек, — начала она. Жора. Мы с ним вместе работали, до того как я ушла, он остался. Он подошёл на улице, у моего дома, вечером, вежливо, как старый знакомый, спросил, как мне на новом месте, попросил показать ему пару историй болезни. Для ознакомления. Сказал, что ему интересно, как в маленьких клиниках ведут документы.

Она говорила ровно, глядя мне в подбородок.

— Я отказала. Я сказала, что истории болезни, это документы клиники и показывать их посторонним я не буду. Он ушёл. А через два дня он позвонил и сказал, что знает, где живёт моя бабушка, и что в её возрасте любое волнение опасно, а волнений вокруг одинокого человека бывает много. И что лично он, к бабушке ничего не имеет.

Я слушал и молчал,