Как я строил ТехМаш II - Сим Симович
В просторном, некогда роскошном кабинете генерального директора стоял удушливый, физически тяжелый запах корвалола, остывшего дешевого чая и вязкой, беспросветной суконной тоски.
Николай Васильевич Белоусов, пятидесятилетний крепкий мужчина с глубоко помятым, серым от хронического недосыпа лицом и редким венчиком седых волос вокруг блестящей залысины, судорожно глотал очередную белую таблетку. Руководитель автогиганта запивал горькое лекарство отстоявшейся водой из пожелтевшего граненого стакана. Пальцы старого производственника заметно дрожали, непроизвольно выбивая нервную дробь по полированной столешнице из темного шпона.
— Николай Васильевич, батюшка, ну вы хоть кусочек поешьте, нельзя же так себя истязать, — тихо, почти жалобно пролепетала пожилая секретарь Зинаида Петровна.
Женщина в выцветшей шерстяной кофте аккуратно, словно боясь спугнуть тишину, придвинула к локтю начальника блюдечко с надкусанным черствым пряником.
— Снова ведь с пяти утра на ногах, ни крошки во рту не было. А у вас давление. К тому же главный энергетик опять срочную телефонограмму прислал. Стервятники из «Татэнерго» официально угрожают ровно в двенадцать ноль-ноль полностью, до рубильника, отключить водозабор и обесточить третью узловую подстанцию. Пишут, что общая задолженность перевалила за сорок миллиардов рублей.
— Задо-о-олженность… — сипло, с надрывом выдохнул Белоусов, бессильно опустив тяжелую голову на сцепленные замком натруженные руки. — А откуда я им сейчас рожу эти проклятые миллиарды, Зинаида Петровна? Из собственного кармана выну и нарисую? Или почку продам?
Директор поднял на секретаршу воспаленные, красные от лопнувших сосудов глаза:
— На Главном сборочном конвейере прямо сейчас мертвым грузом стоят четырнадцать тысяч абсолютно готовых грузовиков! Они стоят на деревянных колодках! Без двигателей! Полноценные, вылизанные кабины, усиленные рамы, собранные мосты, коробки передач — всё есть! А силовых агрегатов нет! Пустота под капотом! Чем мне прикажете с этими энергетиками расплачиваться — запасными колесными дисками? Или рессорами им в окна кидать?
Великий завод тяжело, с хрипом умирал уже второй год подряд. Памятный, проклятый всеми заводчанами апрель девяносто третьего года, когда в считанные часы вспыхнул и выгорел дотла уникальный, не имеющий аналогов в Европе завод двигателей, подкосил КАМАЗ окончательно и, казалось, бесповоротно.
Пятнадцать гектаров сплошных дымящихся руин, искореженные температурой прецизионные станки, лужи застывшего алюминия, рухнувшие перекрытия и расплавленные мостовые краны. Попытки местных умельцев хоть как-то собирать дизельные моторы во временных, наспех сколоченных цехах из полусгоревших, отмытых от сажи запчастей напоминали отчаянные попытки оживить давно остывшего покойника при помощи молитвы, синей изоленты и мата. Двигатели стучали, истекали маслом и рассыпались на ходу.
Кассовый разрыв предприятия давно превысил астрономические триста миллиардов старых, стремительно обесценивающихся рублей. Кредиторы всех мастей — наглые коммерческие банки-однодневки, суровые поставщики листового металла с Урала, обозленные текстильщики из Иваново, поставлявшие обивку для кабин — выстраивались в бесконечную очередь с арбитражными исками. Все требовали одного: немедленно расчленить и признать автогигант банкротом, пустив активы с молотка.
А обычные рабочие, чьими руками создавалось индустриальное чудо, не видели настоящих, живых денег с самой зимы. Люди выживали чудом, перебиваясь внутренними заводскими талонами на слипшиеся макароны, дешевую перловую крупу и постное масло.
В этот самый момент беспросветного отчаяния где-то далеко внизу, за плотно закрытым окном раздался сытый, породистый рев мощных моторов, грубо разрывающий тяжелую утреннюю тишину омертвевших цехов.
К обшарпанному центральному крыльцу главного заводоуправления, с огромным трудом переваливаясь через глубокие ямы и пробираясь сквозь разбитый гусеничными тракторами асфальт, подкатила блестящая кавалькада дорогих импортных автомобилей. Впереди, словно океанская яхта среди рыбацких лодок, плыл огромный темно-синий «Линкольн». За ним след в след двигались два сочных, отполированных до зеркального блеска микроавтобуса «Форд» с наглухо тонированными стеклами, скрывающими пассажиров от нескромных взглядов.
— Ну вот, дождались. Приехали стервятники… — Белоусов кряхтя, словно глубокий старик, тяжело поднялся из-за стола, натягивая на сутулые плечи изрядно помятый серый пиджак. — Зинаида Петровна, прессу местную позвали, как я просил?
— Звала, Николай Васильевич, всё исполнила. Из самой Казани двое с камерой приехали, и еще один корреспондент ночным поездом из Москвы добрался, из «Известий». Сидят сейчас внизу, в холле, мерзнут на сквозняке. Чайку им налила пустого.
— Зовите всю эту братию в конгресс-холл на второй этаж. Пускай фиксируют для истории. Пора официально продаваться заокеанским благодетелям. Другого выхода у нас всё равно нет.
Тем временем вице-президент могущественного американского автоконцерна «General Motors», мистер Ричард Смит, брезгливо, с грацией балетного танцора перешагнул глубокую лужу, маслянисто поблескивающую у самого подножия парадной бетонной лестницы.
На высокопоставленном иностранце был надет идеальный, сидящий точно по фигуре светло-серый костюм из тончайшей легкой альпаки. Белоснежная сорочка слепила глаза, массивные золотые запонки ловили скупые лучи солнца, а безупречно чистые, отполированные вручную туфли из кожи аллигатора казались абсолютной, сюрреалистичной дикостью среди челнинского потрескавшегося бетона и промышленной грязи.
Смит неторопливым, аристократичным жестом поправил стильные роговые очки, достал из нагрудного кармана шелковый белоснежный платок и слегка прижал к носу. Этот нехитрый фильтр должен был защитить чувствительное обоняние американца от стойкого, въевшегося в сами стены аромата горелого мазута, дешевого табака и пролетарской безысходности.
За широкой спиной вице-президента плотной, уверенной стеной двигалась внушительная свита сопровождения. Три зубастых корпоративных юриста с пухлыми кожаными кейсами, набитыми кабальными контрактами. Двое въедливых экспертов по финансовому аудиту. Личный суетливый переводчик с бегающими глазками и, замыкая процессию, двое дюжих, лишенных шеи охранников в строгих черных костюмах, под которыми явно угадывалась сбруя с оружием.
— О, Господи Иисусе, Ричард, ты только посмотри на этот кошмар, — негромко, на чистом английском произнес один из аудиторов по имени Боб, семенящий рядом со Смитом.
Финансист с нескрываемым ужасом поглядывал на гигантскую, проржавевшую насквозь металлическую надпись «Слава труду!», криво висящую на облупившемся фасаде административного здания.
— Этот коммунистический промышленный динозавр выглядит так, будто по нему вчера отбомбился весь наш стратегический полк Б-52. Здесь же живого места нет! Неужели совет директоров в Детройте действительно собирается выкладывать за зловонную свалку металлолома целых пятнадцать миллионов полновесных долларов? Это же безумие!
Смит снисходительно, уголком губ ухмыльнулся, даже не повернув головы в сторону подчиненного:
— Учись мыслить глобальными категориями, Боб. Ты смотришь на грязь, а я смотрю на геополитику. Пятнадцать миллионов баксов — это смешная цена двух хороших частных особняков где-нибудь на побережье во Флориде. Гроши для корпорации. Булавочный укол в бюджете.
Ричард плавно поднимался по щербатым ступеням, продолжая чеканить слова:
— Но за эти жалкие копейки мы получаем самую крупную готовую производственную площадку на всем Ближнем Востоке и в Восточной Европе. Местные аборигены сами,