Нарвский нахал - Константин Градов

Ставить было почти нечего. Оттого ставить было легко.

— Жалованьем, — сказал я. — Дашь мне денег вперёд, на работу. Не довезу — вернёшь их себе из моего жалованья.

— Жалованья твоего на это может не хватить.

— Значит, буду тебе должен дольше. Ты же от меня не уйдёшь.

Степан фыркнул. Лобанов на этот раз тоже дёрнул углом рта.

— А на что тебе деньги вперёд?

— На парусину, паклю, смолу, пустые бочки и на людей. Людей я найму сам. И плачу им сам.

— Много не дам.

— Много и не прошу.

Он сел наконец на лавку напротив меня, положил ладони на колени.

— Слушай, как будет, Нечаев. Слушай, Степан, и пиши. Груз весь, сколько есть в лодье, — на служебное место под крепостью. Апреля к двенадцатому дню. Сделаешь — плата тебе за доставку, вот какая. — Он назвал плату. Она была заметно меньше брагинской, а больше денег у меня в этом веке не было ни разу. — Лодьёй пользоваться при службе — дам. Место под работу дам у служебного места, на время. Не сделаешь — деньги, что вперёд взял, вернёшь из жалованья. И поручений больше от меня не жди. Будешь как все.

— Согласен.

— Я ещё не всё сказал.

— Слушаю.

— Брагин — человек нужный. У него телеги, у него люди. Мне с ним завтра и через год дело иметь. Ты его не задирай без нужды.

— Без нужды не буду.

Он посмотрел на меня так, будто прикидывал, как часто у меня бывает нужда, но промолчал. Кивнул Степану. Степан заскрипел пером.

Деньги Лобанов выдал из сундука, в кожаном мешочке. Мешочек был лёгкий. Я сунул его за пазуху, к телу, и всю дорогу домой он давил мне на рёбра.

Тимофей открыл мне дверь и сразу спросил:

— Ел?

— Нет.

— Так и знал. — Он поставил на стол горшок. — А что сговорил?

— Подряд. К двенадцатому лодья должна стоять у служебного места. С грузом.

Тимофей сел напротив и долго смотрел, как я ем.

— А не будет? — спросил он.

— Тогда жалованье моё пойдёт Лобанову, пока не отдам.

— Твоё, — уточнил Тимофей, — или наше?

Я положил ложку.

— Моё. Возмещать мне, из моего жалованья. С тебя никто не спросит.

— Жалованье-то у нас одно на двоих, — сказал Тимофей. — Ну да ладно. Я в твой подряд не рядился.

— Не рядился, — согласился я.

Он кивнул и пошёл переставлять мои новые сапоги подальше от печи.

Наутро я пошёл к Гавриле. Мастерская его стояла на берегу выше по реке — длинный сарай с широкими воротами к воде, а перед ним, на катках и подпорах, лежали вверх днищами две лодки. Пахло смолой и свежей стружкой. Стружка была везде: на земле, на подпорах, на шапке у человека, который стоял у лодки с теслом.

Он был широкоплечий, с короткой седеющей бородой. Когда я подошёл, он не обернулся, а дотесал до конца, провёл по доске ладонью, проверяя, и только потом положил тесло. На левом большом пальце ноготь был у него перечёркнут глубокой бороздой.

— Мастер Гаврила, — сказал я.

— Роман Матвеевич. — Он оглядел свои сапоги у меня на ногах. — Впору?

— Велики на палец. Самое то.

— Носи. — Он помолчал. — Ты у меня вчера Федота на полдня занял.

— На час.

— На полдня. Он после тебя до вечера про лодейные рёбра рассказывал, работы от него не было. — Гаврила говорил неторопливо, раскладывая слова, как инструмент по местам. — Ты его из досок вынул — за то тебе сапоги. А работника моего занять — меня спроси.

Федот у ворот сарая сделал вид, что очень занят бухтой верёвки.

— Занял без спросу, — сказал я. — Это я зря. Час его оплачу.

— Полдня.

— Полдня.

Гаврила кивнул, как будто только этого и ждал, и пошёл в сарай. Там, у верстака, стояла чурка, на чурке лежали долото и киянка. Он убрал их на верстак, обтёр чурку рукавом и показал мне на неё. Сам сел на перевёрнутое ведро.

— Говори.

— Мне нужен мастер. До двенадцатого числа. Тот, кто сделает пластырь на пробоину и заделку изнутри. Да так, чтобы лодья дошла до служебного места под крепостью и не утонула по дороге.

— Казённая лодья, что у Брагина?

— Она.

— Брагин её на брёвна определил.

— Брагин её на брёвна определил, потому что брёвна идут через его двор.

Гаврила подумал над этим и не стал спорить.

— А как ты её с грунта снимешь? Выгружать будешь?

— Нет.

— Тогда как?

Я огляделся, поднял с пола щепку и разгрёб у ног стружку, пока не показалась утоптанная земля. Нарисовал на ней поперечный разрез корпуса — днище, борта, черту воды.

— Вот она стоит. Вот вода. Вот пробоина — у самой воды, с речного борта. Рёбра над водой целые, Федот простучал. Что под водой и под грузом — не видел.

Гаврила глянул на Федота. Федот кивнул, не поднимая глаз.

— Железо и тяжёлые снасти лежат по всему трюму, — сказал я. — Сперва я завожу свои концы, толстые, от крепких брусьев причального борта к верхушкам свай, у которых она стоит. Старым привязям я её не доверю. Потом сдвигаем к причальному борту малую часть железа. Не всё — на пробу. Поведёт лодья плечом, поднимется речной борт — концы её примут и остановят, где я скажу. — Я наклонил щепкой черту. — Не поведёт — дальше не тащим, и людей в воду я не посылаю.

— А поведёт — железо поедет следом, — сказал Гаврила. — Покатится по трюму и проломит всё, что подопрёшь.