От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
Что я в этот момент почувствовал? Сложно сказать. Гнев, наверное, в первую очередь. Не скажу, что трагедия конкретного хутора меня так уж зацепила с человеческой точки зрения, слишком много смертей я буквально за месяц увидел вокруг. Да и тут имел место тонкий философский момент: когда читаешь исторические исследования, где говорится, что в Средние века национальной идеи ещё не было, люди делились по религиозному и классовому признаку, что немецкий дворянин считал себя «ближе», условно говоря, французскому «коллеге», чем немецкому же крестьянину, осознать это… Сложно. Бытие определяет сознание, как известно, с этим ничего не поделаешь.
И вот ты попадаешь в начало XVII века, с соответствующим изменением того самого «бытия», и оказывается, что всё не так однозначно. Что польские паны-шляхтичи, они, конечно, люди очень специфические, часто не слишком приятные, но они хотя бы воспринимаются как… Личности, что ли. С ними можно разговаривать, что-то обсуждать, они — даже при крайне низком общем уровне образования — способны поддерживать разговор на отвлечённые темы.
А вот крестьяне — это же действительно страх и ужас. Они живут в таких условиях, что врагу не пожелаешь. Маленькие топящиеся по-чёрному лачуги с земляными полами и практически без окон. Большие семьи, кучи детей, которые бегают без присмотра, скотина, которая зачастую обитает на тех же квадратных метрах. Грязь, антисанитария, постоянный голод и болезни. А тут ещё война, уже чуть ли не десятилетие длящаяся вокруг. Крестьяне, с одной стороны, совершенно тёмные и забитые, а с другой — при случае сами тебе вилы в спину воткнут и ограбят, если будут знать, что за это им ничего не будет. Что удивительного тут в нежелании дворянства хоть как-то ассоциировать себя с этими людьми в рамках одного народа? Ничего удивительного.
— Пан Стадницкий! — окликнул я шляхтича, подъезжая.
Поляк обернулся, увидел, кто перед ним, и изобразил небрежный полупоклон. Такой, как бы это сказать, на грани приличий, чтобы соблюсти формальность, но при этом все видели, что он, в общем-то, королевича не сильно уважает.
— Ваша королевская милость. Доброе утро. Чем обязан? — В руках шляхтич держал явно «трофейный» тяжёлый кончар, в данной ситуации выглядевший достаточно странно. Кончар — это такое «шило», используемое гусарами в случае утери или поломки копья для протыкания на скорости вражеских кольчуг и доспехов. Ну и какие доспехи этот пижон собирался протыкать, напав на беззащитную русскую деревню, спрашивается? Явно достал из ножен просто, чтобы покрасоваться богато украшенной «цацкой», с бросающимся в глаза позолоченным эфесом и даже какими-то камнями на перекрестье рукояти. На фоне горящих изб и перепуганных крестьян этот нарядный всадник с дорогой железкой в руке выглядел особенно мерзко.
— Что здесь происходит?
— Как что? — Стадницкий, кажется, искренне удивился. — Военные реквизиции. Войско кормится от земли, ваша милость. Повезло найти провиант для моей хоругви, сегодня будем ужинать со свежим мясом. Хоть какая-то польза от драных схизматиков!
— Схизматики, — повторил я, чувствуя, как начинает закипать пожар. Сделал пару вдохов-выдохов, помогло это, прямо скажем, не сильно. — А скажи мне, пан Стадницкий, эти схизматики — они чьи подданные?
Шляхтич нахмурился, не понимая, к чему я клоню.
— Московские, чьи же ещё.
— Так. — Я подъехал ближе, так, чтобы поляк видел эмоции на моём лице. — А кто у нас московский царь?
Чёрт знает, с чем это было связано: с другим форматом битвы при Клушине, с тем, что в моё войско влилось больше русских воинов, с тем, что мы активнее двинули в сторону Москвы, или с моим присутствием во главе наступающей армии, или ещё какие факторы сыграли, однако свержение Василия Шуйского в этом варианте истории произошло раньше, чем в оригинале. Там это произошло где-то в конце июля — точной даты я, конечно, не помнил, — а тут ему предложили слезать с бочки уже 18 числа. И буквально на следующий день после сего знаменательного события гонец от Мстиславского прискакал на взмыленной лошади в наш стоящий в тот момент под Можайском лагерь, и, собственно, эта реперная точка стала катализатором каскада дальнейших событий. Воевода, командовавший в Можайске и который до прихода этой новости собирался стоять до последнего, тут же сдался и открыл ворота в обмен на моё обещание насчёт недопущения грабежей. И именно в тот момент армии было объявлено, что дальше мы идём по территории Руси как по своей. Не то чтобы это всех устроило или все меня тут же послушались, в конце концов, кое-кто с тем же успехом мог грабить крестьян на территории Речи Посполитой, так что ничего и не поменялось, но предупреждающее слово было сказано. Кто хотел — его услышал, кто не хотел… Ну, в общем, контекст понятен.
— А кто у нас московский царь? — повторил я свой вопрос, видя, что Стадницкий молчит.
— Так… нет царя, ваша милость, — шляхтич пожал плечами. — Шуйского, бают, скинули. А нового нет.
— Нового нет, — кивнул я. — Покуда нет. А скоро московским царём буду я. И эти земли, и эти смерды, и эта корова, которую твои люди зарубили, — всё это уже моё, во всяком случае, я уже это считаю своим и требую от других такого же отношения. Ты, пан Стадницкий, нынче утром не «реквизировал провиант у схизматиков». Ты пограбил и пожёг владение того, кому через месяц-другой будешь крест целовать. Ты понимаешь это?
И всё же угрозы от пятнадцатилетнего подростка звучат не так уж страшно, при всей нашей со шляхтичем разнице в социальном положении. Стадницкий прекрасно понимал, что сделать я реально с ним ничего не могу, и пользовался моей «слабостью» на всю катушку.
— Ваша королевская милость, при всём почтении к вашему отцу… — Никакого почтения ко мне он, очевидно, не испытывал. — Так на войне испокон веку заведено, воин кормится с земли, по которой идёт. Не я этот обычай завёл, и не вам его менять. Шляхтич воюет за добычу да за честь, а не за то, чтоб смердов беречь. Или коров, прости Господи. А коли вам мои действия не по нраву… Король может меня наказать. Или гетман, но не…
Фразу шляхтич не закончил, но все вокруг и так поняли, что он имел в виду.
И что мне с ним делать, спрашивается? Ну не на дуэль же вызывать, в самом деле? То есть зарубить-то я его зарублю, тут вообще сомнений нет. Вот только что мне это даст? Уменьшит ли это количество моих врагов — скорее увеличит. Нет, тут нужно действовать тоньше, не как отрок,