Пламенев. Книга 15 - Сергей Витальевич Карелин

— Пойдет, — ответил я.

К полудню мы поднялись в воздух и устремились на север. Возы уже были не нужны, как и маскировка.

* * *

Берег ушел назад за первые же минуты. Внизу осталась серая вода с ледяной кромкой, три избы и возы. Присяга бросила их у крайней как есть, с рогожей и мешками, потому что лошадей отвели в лес еще на рассвете. Куда эти лошади денутся на пустом берегу, никого, похоже, не заботило.

Присяга летела кучей, на высоте в полсотни метров над водой. Руслан тяжело шел впереди, и даже в воздухе его кренило на левый бок. Оксана держалась у него за плечом.

Тимур и еще четверо на Чарах тянулись за ними на телекинезе. Летели они ниже и медленнее, так что по ним я и выставил свой темп.

Темп этот был мне скучен. Один, на ступенях Корня, я прошел бы пролив за двадцать минут и часам к трем стоял бы у ледника, если не раньше. Но тогда Присягу пришлось бы ждать четверть суток, а дверь без Руслана я бы, возможно, и не нашел. Так что шел чуть позади над отрядом и держал всех десятерых перед собой.

Вирр держался в полукилометре правее, над самой водой. Агата сидела у него на загривке, вцепившись в шерсть обеими руками. Тея висела у ее плеча на своей подушке Духа и то отставала, то догоняла.

К Вирру никто из Присяги не приближался. Даже Руслан, когда отряд забирал вправо, выравнивал курс так, чтобы между ним и Вирром оставалось не меньше трехсот метров.

Пролив кончился через час. Под нами прошла полоса битого льда, потом сплошной лед и низкий берег — белый, без единого дерева. Дальше до самого края неба лежало то же белое. Ни дороги, ни столба, ни дыма внизу не было.

Холод здесь был другой. На Гнезде зима пахла дымом и мокрой шерстью, а тут воздух стоял сухой, звонкий. Каждый вдох резал горло до самых легких. Мне вспомнился Улей.

Агата на загривке Вирра сидела в том же платье, в каком вышла из подвала, и даже плечи не подняла. Да и мне было вполне комфортно. Людям Присяги, собственно, тоже: все-таки все они были Практиками.

За час полета внизу не попалось ни одного человека. Я искал их духовным зрением по привычке, заведенной еще на землях Засекиных, но находил только лед. Под нами шли белые волны льда, трещины, черные пятна голого камня, снова лед. Людей тут не было, вероятно, на сотни километров.

За все эти месяцы это была первая чужая земля, где не нужно было думать о том, что меня могут опознать или обнаружить, что я не тот, за кого себя выдаю. Призму Падмы я держал только ради десяти человек, летевших передо мной, и то только потому, что не хотел объяснять насчет Единого. От этого в плечах появлялась непривычная легкость.

Тимур поравнялся со мной на втором часу, но ничего не сказал, и заговорить в итоге решил я.

— К леднику вы трижды ходили. Как там все работает?

— Старший режет ладонь, кладет на склон, и склон расходится. Внизу ход вроде сухой трубы, только во льду. В ходе ниши, в нишах было добро. А в самом конце колодец, и на дне его дверь.

Колодец он сказал просто между делом. Настоящий это колодец или просто его слово для любой дыры в земле, я, по правде, не понял и переспрашивать не стал. Вместо этого глянул туда, где Руслан и Оксана летели плечом к плечу.

Они говорили. Я видел это по тому, как Оксана поворачивала голову к старику. Слышать их отсюда не мог: ветер сносил слова в сторону, а использовать восприятие было бы слишком заметно.

Но стоило мне подойти на полсотни метров ближе, как Оксана замолчала, причем на середине слова. Дальше они летели молча, пока я снова не отстал. Так повторилось еще два раза, после чего я решил не лезть вовсе.

Вечер пришел быстро. Лед под нами из белого стал серым, потом синим. Горизонт впереди поднялся и встал стеной. Это были не горы и не облако: ледник раскинулся от края до края, с черными в вечернем небе изломами на обрывах.

Руслан вел нас вдоль обрыва ледника километров двадцать, не поднимаясь выше его кромки, пока слева не открылся распадок. Лед здесь сходил к земле длинным пологим языком, в сотню метров шириной. Над языком поднималась синяя гладкая стена без единой трещины, метров в сорок высотой.

Сели у ее подножия. Снег тут был сухой и под сапогами почти пищал. Вирр опустился последним, в полусотне шагов. Агата слезла с него и подошла ко мне, а Тея так и осталась висеть на уровне ее плеча.

Руслан подошел к стене. За ним шла Оксана, за ней Марат. Его я до сих пор знал только по имени, со мной он ни разу не говорил и мы не пересекались никаким образом, кроме того момента, когда его мне представили. Остальные остались шагах в десяти позади.

Старик снял рукавицу, достал нож и провел им по ладони, не глядя. Выступила кровь. Он прижал ладонь к синему льду. Лед под ней потемнел, потом по стене от ладони вверх и в стороны одна за другой прошли трещины. Пласт льда шириной в большую дверь ушел внутрь, в темноту, совершенно беззвучно.

Из темноты пахнуло еще более сухим, чем снаружи, холодом и чем-то старым, вроде закрытого на годы подвала. За проемом начинался спуск, и свет ламп Присяги на Камнях уходил в него, не доставая до дна.

— Внизу теплее, чем здесь, — сказал мне Тимур, подойдя. — Не знаю почему. У самой двери можно даже рукавицы снять.

— Сколько до нее?

— Шагов полтораста, под уклон. А вам зачем? Все равно идем все.

Спросил он, по-моему, без подвоха, и ответить на это мне было нечего.

Руслан оставил у входа двоих молодых с копьями и первым пошел вниз. За ним по одному ушли в проем остальные.

Прежде чем идти, я повернулся к Вирру. Он подошел ко входу, нагнул голову и сощурился на проем. Я взял его морду в обе руки и приказал ему по связи стоять здесь и никого не подпускать к Агате. Он сел на снег у самого проема так, что обойти его можно было только по стене.

— Вы