Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

Глава 48 ЛИАДА

Мы добираемся до Архернхорна к празднику Равновесия.

После долгого, утомительного и крайне опасного пути нас встречает непривычный контраст по сравнению со всем тем снежным однообразием, что сопровождало нас неделями: яркие огни и цветастые ленты, протянутые между домами, от которых начинает рябить в глазах, праздничный гул толпы, подталкивающий только поскорее убраться с шумных улиц в привычную тишину; слишком весёлые и нарядно одетые знатные горожане, чьи дорогие меха и украшения выглядят чрезмерно вызывающе на фоне усталых стен, грязных предместий, назойливых попрошаек, выстроившихся вдоль главной дороги, чумазых детей в рванье и общей разрухи Королевства.

Столица празднует день «перемирия» между Жизнью и Смертью. И делает это с таким усердием, будто старается не замечать собственного упадка. Будто если зажечь достаточно факелов, натянуть достаточно праздничных флажков и залить улицы медовухой, можно позабыть об эпидемиях, голоде, постоянных нападениях то от варваров, то от гоблинов, то от хищных животных. И о страхе, что погребальным звоном навис не только над главным городом, но и над остальными землями.

Впрочем, когда в мире столько несчастий и угроз, наверное, только это и остаётся — изредка позволять себе забываться в праздничном кутеже, пока для этого хватает поводов и сил. Заглушать страх и ненависть песнями и задорной музыкой. Делать вид, что равновесие не нарушено и завтра не придётся оплакивать чьи-то жизни. Снова.

И в этом мне видится странная, упрямая надежда. Если драконы продолжают собираться вместе, поют, танцуют, смеются и тянутся друг к другу, значит, вера в лучшее ещё не угасла. Значит, Жизнь всё ещё держится. Пусть и не совсем уверенно, уступая во многом своей скорбной сестре. Но достаточно крепко, чтобы окончательно не отдать этот мир во власть Смерти.

Мы вваливаемся в первую попавшуюся таверну на окраине. Без задних ног. Уставшие, грязные, измождённые всевозможными приключениями и зверски голодные.

В нос тут же ударяет запах дыма, жареного мяса, сладкой медовухи и шерсти.

Этот густой, тёплый воздух обволакивает, словно я с головой нырнула под тяжёлое, но мягкое одеяло, отогреваясь после зимней стужи. На мгновение кажется, что наконец-то можно выдохнуть. Остановиться. Перестать думать. И позволить сжавшимся от бесконечного холода, дороги и сражений мышцам расслабиться: медленно, до мучительных скручивающих судорог.

После недель, когда единственным источником тепла был костёр, да наши тела, тесно прижатые друг к другу в одной палатке под сугробом, этот щедрый жар очага кажется непозволительной роскошью. Поэтому первое, что я делаю — подхожу к закопчённому камину и протягиваю к огню озябшие, одеревеневшие ладони. Кожа тут же отзывается болезненным покалыванием. Но я не одёргиваю рук. Пусть жжёт. Пусть напоминает, что промозглый холод, наконец, отступил.

Я стою, не шевелясь. Позволяю обжигающему теплу медленно подняться от сухих потрескавшихся кистей выше: к ноющим запястьям, предплечьям, плечам, на одном из которых ещё не успела зажить ноющая рана от стрелы гоблина. Мы столкнулись с этой шайкой бледнолицых уродцев, когда спасали обнищавшую деревушку от их внезапного налёта.

В ушах до сих пор стоит боевой клич этих жадный и до фанатизма жестоких карликовых созданий. Пронзительный, визгливый. Он тянет за собой череду ярких вспышек, тех, где я безжалостно их рубила, не думая и не сомневаясь. А после — ни разу не укорила себя за отнятые жизни.

Те испытания, избранность богом кошмаров и путь в столицу… что-то безвозвратно уничтожили во мне. Сделали хладнокровнее и жёстче. Я стала больше действовать, чем размышлять над смыслом и чистотой этих действий. Наконец осознала: ждать от этого мира доброты и справедливости абсолютно бессмысленно. Потому что он соткан из крови, страданий и боли. И пока я буду носиться с транспарантом «каждая жизнь важна», на моей совести будут чьи-то отнятые жизни. А потом и моя собственная. Меня прирежут, пока я буду бояться нанести ответный удар. Вдруг запятнаю свою невинную душу таким тяжким грехом?

Я зажмуриваюсь, прогоняя навязчивые окровавленные образы, и позволяю отзвукам той бойни раствориться в треске дров и гуле таверны.

Всё это осталось позади. Сейчас главное — это хорошенько отмыться и наестся до отвала. Потому что завтра… Завтра меня ждёт самое трудное — «триумфальное» возвращение в королевский чертог, где предстоит встретиться с врагами куда более опасными и беспощадными, чем те, что попадались нам на этом нелёгком пути.

Глава 49 ЛИАДА

— Я шёл дорогою своей, где ночь длинней, чем день, — захватив внимание публики, начал распевать Скайлор. — Но вот увидел я её… — одной лишь паузой заставляет всех напрячься и с открытым ртом дожидаться продолжения. — И в сердце вдарил хмель. Я шёл, забыв себя. Забыв, куда иду. И знал, что время вспять уже не поверну…

Струны лютни под его пальцами отзываются весёлой, задорной мелодией. Немного погодя в песню вплетается флейта: сначала робко, а затем смелее, подхватывая мотив. Кто-то начинает отбивать такт ладонями по столу, а кто-то — хлопать, не в лад, но от души.

Половицы под ногами скрипят, принимая весёлый пляс охмелевших посетителей.

Скай поёт легко, словно играючи. У него тёплый, чистый и глубокий голос. Такой, что не тонет в шуме зала, а держит его, ведёт за собой.

Он часто скрашивал наши вечера у костра своими песнями. И теперь… странно видеть то, как он поёт не для нас, не для меня. А для пьяных путников и раскрасневшихся девиц, что столпились вокруг него, как пчёлы вокруг подсолнуха, и едва ли не вываливают ему на лицо свои пышные груди.

Я таким «богатством» обделена… Особенно после вынужденных голодовок.

— … Её глаза, как льды морей. А кожа — чистый снег, — этот извечный сердцеед задорно подмигивает одной блондинке с осиной талией и ногами, как у антилопы.

Я позволяю едкой улыбке растянуться на своих губах.

Вот же ж чертяка… Ещё минут десять назад пытался залезть ко мне под платье, а теперь перенаправил всё своё отработанное дьявольское обаяние на покорение каких-то трактирных дамочек.

Не то чтобы мне есть до этого какое-то дело… Нужно отдать Скаю должное: он долго сдерживался. Слишком долго для своего пылкого нрава. И теперь имеет полное право… развлечься. Кто я такая, чтобы этому препятствовать? Нас связывают только договорные отношения. Не более.

Но отчего же… так тесно в груди? Будто кто-то разом выкачал из зала весь воздух, оставив спёртый, пьяный смрад.