Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

представил себе: суббота, вечер, «Гринфилд», клубный ресторан с оленьими головами на стенах, директор ФБР и его заместитель поднимаются по лестнице в жилое крыло. А за стенкой, в двенадцатом, сидит в темноте высокий брюнет в дорогих туфлях и ждёт, когда они начнут развлекаться.

— Дальше.

— Редакция в Вене уже предупреждена. «Арбайтер-Цайтунг». Социал-демократы, с нами никто не свяжет. Там есть наш человек в выпуске. Он поставит срочный материал в номер, когда придёт сигнал. Даже если потом потеряет место. В Вене сейчас полно журналистов разных мировых изданий, они подхватят.

— Теперь понимаю, — сказал я медленно. — Это может сработать.

— Только вы тоже должны подготовить все здесь, в Штатах.

— Мы запустим всё сразу в наших изданиях, как только выйдет в Австрии. В тот же день. Газеты, радио, телевидение. Будем так защищать Гувера, что он взвоет. Опровержение на первой полосе, а под ним, мелко, подробный пересказ, что именно опровергаем. Комментарии юристов, «возмущённые» ветераны ФБР, письма читателей. Чем громче защищаем, тем дольше живёт история.

У Майка дрогнул угол рта. Для него, похоже, это был хохот.

— Левая пресса здесь тоже не даст скандалу утихнуть. «Дейли уоркер», «Нэшнл гардиан», ещё пара изданий. — Он чуть замялся. — Скажем так, у них есть друзья, которые помогают им платить за бумагу. Они будут подливать каждый день, с подробностями, с карикатурами. А вы их сразу опровергайте. Каждую статью. Чем больше вы с ними спорите, тем дольше это на первых полосах.

— Пинг-понг.

— Пинг-понг, — согласился Майк. — Только мячик — Гувер.

Он поднялся, выдернул шнур. Ящик под полкой погудел и затих. Майк закрыл коробку, сунул её под мышку.

— Когда вы тут появитесь? — спросил я.

— В пятницу днем. Сяду за руль вашего шикарного Дипломата и мы отправимся в Вашингтон. Вы где планируете остановиться?

— Как обычно, в «Уилларде».

— Бронируйте два номера. Мне обычный стандарт.

— Хорошо

Дверь за ним закрылась. Я подошёл к окну. Над Ист-Ривер уже было совсем темно, по мосту Куинсборо ползли огоньки машин.

Я потёр руки.

Директор ФБР, его заместитель, номер тринадцать. Не самый удачный номер Эдгар выбрал.

Должно получиться.

Но хожу я, конечно, по очень тонкому льду!

* * *

Телефон зазвонил минут через пять после того, как за Майком закрылась дверь. Внутренний.

— Кит. — Голос Эстер был с той самой одна восьмая вызова, который она позволяла себе в отношении меня. — А почему это у лифта стоит Хэнк и никого не пускает на директорский этаж? Он мне сказал, что ты «на совещании», и встал так, что мимо него не протиснешься.

— Важные переговоры были, — сказал я. — Уже закончились. Заходи.

— Бегу.

Я позвонил вниз, на пост у лифтов, и сказал Хэнку, что Эстер можно пускать, но больше никого не надо. Потом откинулся в кресле и закрыл глаза. Ящик Майка ещё как будто гудел у меня в ушах. Двенадцатый номер, тринадцатый номер, «Арбайтер-Цайтунг», Розенберги.

Каблуки в приёмной. Дверь.

Я открыл глаза и забыл про Розенбергов.

На Эстер была юбка Оливии. Та самая. Широкая, клёшем, тёмно-вишнёвая, в крупную складку, и короткая, выше колена на добрую ладонь. Белая шёлковая блузка, заправленная под узкий чёрный пояс, верхняя пуговица расстёгнута, вторая тоже. Чулки со швом. Чёрные лодочки на каблуке, которые она в редакции никогда не носила, потому что, по её словам, в таких невозможно бегать по этажам. Волосы распущены, каштановая тяжёлая волна на одно плечо. Помада не винная, как обычно, а красная, яркая. Только берета не хватало — очень французский образ.

Она остановилась в дверях, держась за ручку, и смотрела, как я на неё глазею.

— Эстер, — сказал я. — Это что?

— Юбка…

— Я вижу, что юбка. Ты же сама всех разогнала! Оливия сегодня пришла в платье, как у монашки из хорошего монастыря. Курьеры на этаже в трауре. А ты?

— А я… — Она закрыла за собой дверь, и я услышал, как щёлкнул замок. — А я это для тебя надела. Все уже ушли.

Она отошла от двери на середину кабинета и крутанулась на каблуках. Юбка взлетела колоколом, показала резинки чулок и кусочек белого кружева над ними, и опала.

— Ну как?

— Повтори, я не разглядел.

Она повторила.

— Через пару месяцев уже не поношу, — сказала она, остановившись. — Растолстею. Буду ходить в балахонах, как беременная слониха. Так что смотри, пока можно.

Я встал, обошёл стол, сгрёб её в охапку и сел обратно в кресло вместе с ней. Эстер ойкнула, но устроилась у меня на коленях боком, обняв за шею.

— Дай-ка всё потрогать, — сказал я. — Для истории.

Я положил ладонь ей на колено. Голое, тёплое, нейлон кончался выше. Повёл руку вверх, по гладкому шву, до резинки, до полоски кожи над ней. Эстер перестала улыбаться. Щёки у неё начали розоветь, потом краска поползла ниже, на шею, в расстёгнутый ворот. Она дышала уже не так, как в дверях.

— Подожди, — сказала она. И не отодвинулась. — Подожди. Я же чего пришла…

— Чего?

— Званый ужин у бабушки. Девятого. Ты обещал!

Я убрал руку с её бедра.

— Девятого не могу.

— Кит!

— Девятого у меня Гувер и Хьюз в Вашингтоне. Гольф в «Гринфилде».

Она перестала краснеть. Посмотрела на меня по-другому, по-взрослому.

— Это та самая встреча?

— Та самая.

— Там всё будет решаться?

— Постараюсь, чтобы не решилось ничего. Постараюсь отложить. Отойти на запасные позиции, выиграть время. Мне сейчас время важнее денег.

— И правильно, — сказала она. Подумала, потрогала пальцем пуговицу на моей рубашке. — Слушай. А может, тебе вообще помириться с Говардом? Ну что вы как два барана на мосту. Он упрямый, ты упрямый. Он тебя ненавидит, ты его… Кит, вы же деньги вместе зарабатываете. На твоём месте дед бы уже давно с ним пообедал.

Я подумал, что её дед с Хьюзом вряд ли мог пообедать, если бы узнал, что Говард заказал его семье Профачи.

— Подумаю, — сказал я.

— Подумай. — Она тут же переключилась. — Тогда десятого! Я поговорю с бабушкой.

Десятого вечером ужин на Пятой авеню, а одиннадцатого я должен сидеть в федеральном суде в Лос-Анджелесе рядом с Ларри. Если улететь ночным рейсом в одиннадцать вечера, с посадкой в Чикаго, к шести