Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

Мэрилин встала посреди комнаты. Босая, в тёмно-синем платье с белым воротничком школьницы, в перчатках, с жемчугом. Посмотрела на меня. Смущения на лице больше не было.

Сначала перчатки. Она снимала их по одному пальцу, глядя мне в глаза, тянула зубами за кончик. Одну бросила мне на колени. Вторую уронила на пол и наступила на неё.

Потом подняла руки и вытащила шпильки. Волосы упали на плечи.

Саксофон вывел длинную ноту и повис на ней.

Она повернулась ко мне спиной и через плечо посмотрела, всё ли я вижу. Я всё видел. Пуговицы у этого платья шли сзади, от воротника до поясницы, мелкие, обтянутые тканью, штук двадцать. Она дотянулась до верхней, расстегнула. Вторую. На третьей остановилась.

— Дальше не достаю, — сказала она.

— Это намёк?

Монро засмеялась.

Я встал. Она стояла спиной ко мне, и под пальцами пуговицы оказались ещё меньше, чем выглядели. Четвёртая. Пятая. С каждой пуговицей платье расходилось на спине, и под ним была кожа, тёплая, в веснушках на лопатках, о которых не догадался даже фотограф того самого календаря.

На десятой она поймала мою руку и остановила.

— Сядь, — сказала она снова. — Я сама.

Я сел.

Платье она сбросила одним движением плеч, и оно упало к её ногам тёмно-синей лужей. Она переступила через него осторожно, на здоровую ногу. Осталась в белом: комбинация с кружевом по краю, пояс, чулки. Жемчуг на шее.

Саксофон сменился трубой, и где-то за трубой застучали щётки по барабану.

Мэрилин села на подлокотник дивана, вытянула больную ногу, отстегнула чулок от пояса и начала скатывать его вниз, от бедра к колену, от колена к щиколотке. Тут было не до спешки. Ей надо было беречь ногу, и она превратила это в самое красивое, что я видел в своей жизни, в обеих жизнях.

Чулок она бросила на торшер. Он повис на абажуре, и свет в комнате стал ещё розовее.

Второй чулок полетел в меня.

Она встала, подошла и остановилась передо мной, так близко, что колени касались моих коленей. Пахло вином дона, морем, апельсинами и её духами. Наклонилась, оперлась ладонями о подлокотники кресла.

— А теперь, — сказала она, — расскажи мне ещё раз про пятое правило. Про то, как ты будешь страдать.

Ее рука начала медленно расстегивать мою ширинку.

— Не буду, — сказал я. — Не сегодня.

Пластинка доиграла, иголка соскочила на последнюю дорожку и зашуршала по кругу. Никто из нас не встал, чтобы её поменять.

Ночь с Мэрилин меня выпотрошила.

Я думал, после стриптиза, после того как пластинка отшуршала своё на последней дорожке, и секса прямо в кресле, мы просто уснём. Мы и уснули. Часа на три.

Потом меня разбудили. Тёплая ладонь на груди, потом на члене, дыхание в ухо, шёпот:

— Ки-ит! Мне приснились острова. Помнишь, утром, когда кричали попугаи и ты был сзади? Я хочу повторить.

Я помнил. И внутри у меня всё рвануло разом, будто кто-то бросил спичку в бочку с бензином. Я перевернул её на колени одним движением, намотал платиновые волосы на кулак и потянул к себе, прогибая ей спину. Вошел и начал двигаться. А Мэрилин, вскрикивая на каждом толчке, подавалась назад, сама насаживаясь на меня. Дальше помню плохо. Помню, что изголовье кровати в «Уолдорф-Астории» стучало в стену, и стена была не такой уж толстой. Помню, что в какой-то момент она уже не стонала, а кричала. И помню, что так меня не накрывало ни разу, ни в этой жизни, ни в прошлой.

Весь этаж мы, кажется, разбудили. Может, и два.

Ушёл я в начале седьмого. Мэрилин спала поперёк кровати, раскинув руки, один чулок по-прежнему висел на абажуре. Я поцеловал её в плечо и не стал будить: в девять у неё грим, лицо не должно быть отекшим. А что помогает лучше, чем хороший сон?

Внизу, в пустом холле, ночной портье, молодой, рыжий, поднялся мне навстречу из-за стойки. Вытянулся, как перед Макартуром, который жил тут после отставки. Огляделся по сторонам, достал из-под стойки свежий номер «Ловеласа», тщательно завёрнутый в «Нью-Йорк таймс».

— Мистер Миллер… Простите за дерзость. Не подпишете? Для меня лично.

— Как вас зовут?

— Шон.

Я подписал. «Шону от Кита. Держись и не сдавай позиций!».

* * *

На заднем сиденье «Дипломата» я закрыл глаза и откинул голову на спинку. Парк-авеню просыпалась: дворники с метлами, молочные фургоны, первые такси, разносчики газет…

А что, если сделать ей предложение?

Мысль была дурацкая, но я её додумал. Покрутил так и сяк.

Она согласится. В этом сомнений не было. Подарю дорогое кольцо, ускорюсь с долей в продюсерской компании… Газеты, «пират, захвативший „Херст Корп“, женится на королеве экрана», фотографы на ступенях церкви, Занук в бешенстве, вся Америка на ушах.

Это будет свадьба десятилетия.

А потом?

А потом я буду ждать её со съёмок, с премьер, с гастролей, из какой-нибудь новой Кореи типа Вьетнама, откуда угодно. Она будет любить меня, честно, по-своему. И ещё сорок миллионов человек. Такую женщину нельзя забрать себе целиком. Она никогда не будет моей до конца, на сто процентов. Она принадлежит всем: солдатам в Корее, швейцарам, которых помнит по имени. Мне достанется доля, как акционеру. Так себе сделка.

Нет. Не надо предложения.

— Осунулся, босс, — сказал Хэнк, глядя на меня в зеркало. — Совсем себя не щадишь.

— Не берегу, — согласился я.

— А надо бы. Мы же рядом с Голливудом живем, там этих актрис…

— Таких нет и не будет.

— Точно? Ну Монро смазливая, мужиками вертит, холеная… Но Мэнсфилд не хуже, а Ван Дорен вообще потрясающая, такая чувственная.

— Мэй вообще фригидная. Я ее попробовал зимой, там внутри лед.

— Да ладно! — не поверил Хэнк.

— На вечеринке на крыше Ловеласа. Она пришла с Монро — они тогда дружили. Выпила, мы потанцевали. А потом я ее трахнул в фотостудии у Берни.

Хэнк так резко посмотрел в зеркало, что «Дипломат» вильнул.

— Она ж на всех смотрела, как на прислугу на последней вечеринке в поместье! Даже на Хьюза.

— На Брандо особенно. — Я прикрыл глаза, вспоминая. — Монро уехала с Блаустином, а Мэй осталась. Сказала, что возьмёт такси. Потом медляк, и я ей говорю: внизу, в студии, есть особая папка. Голые