Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

— Золотая. А ведь когда тебя привели, к станкам подпускать боялись. Поздравляю, мастер. Теперь, поди, за работой тебя и не увидим?

— Увидите ещё, Пётр Фомич, — усмехнулся я. — Но сперва бумаги передам. Здесь окончательные чертежи со всеми поправками. Оставлю вам, чтобы не пришлось по черновикам искать, какой размер верный.

— Вот за это отдельное спасибо, — одобрил Пётр Фомич и освободил место на столе. — Давай сюда. Пока ты здесь, всё и сверим.

Мы отошли к свободному столу. Я достал переплетённые рабочие листы, к которым приложил журнал самостоятельной сотни и перечень приспособлений для тульского производства. Пётр Фомич просматривал бумаги неспешно, останавливаясь возле знакомых ему размеров:

— Кольца указал. Гирю тоже. Матрицы по порядку расписаны… Ага, вот и моя строка.

Он прочитал вслух:

«Поверхность матрицы проверять ногтем. Пока цепляется — к работе не допускать».

Ниже шло дополнение: «Дописано старшим мастером Петром Фомичом».

— А меня-то зачем здесь указал? — спросил он. — Вся работа твоя, я только заметил, как лучше матрицу проверять.

— Затем, что проверку придумали вы, — пояснил я. — В Туле будут знать, чья строка и почему её нельзя вычеркнуть. По ней рабочие вовремя нашли испорченную матрицу, вместо того чтобы браковать очередные гильзы.

Пётр Фомич хмыкнул и перелистнул несколько страниц назад. Там сохранилась первоначальная запись: «Сообщено мастером Курбатовым при комиссии».

— Справедливо, — решил он. — Кто что придумал, тот пусть и отвечает, если другие не поймут. Только смотри, предупреди ваших тульских: ногтем поверхность проверяют, а не царапают от души.

— Предупрежу. Второй экземпляр с такой же записью уже приготовлен для них.

Старший мастер взял бумаги, подошёл к шкафу и поставил их рядом с журналом последних партий. Я проверил, что все приложения остались на месте, и собирался уйти, когда Пётр Фомич показал мне ведомость складского металла.

— Льежский лист у нас скоро закончится. Считать приходится каждый обрезок. А тульская-то выдержит?

— Лист будет. Выдержит ли вытяжку — в апреле министру доложу. Вам — раньше, если пришлёте спросить.

— Спрошу непременно, — ответил он. — Любопытно, что у вас выйдет. Не каждый день приходится новый металл к уже готовому станку подбирать. Ты только по первой удачной плавке не суди.

Пётр Фомич вернулся к прессу, а я отнёс писарю оставшиеся ведомости для заверения. К концу рабочего дня почти все арсенальные бумаги, предназначенные для Тулы, были собраны.

Ближе к вечеру в мастерскую заглянул Лаврентьев. В руках он держал тонкую тетрадку, переписанную аккуратным мелким почерком, и сопроводительный лист.

— Иван Тимофеевич, велено передать мастеру опытной партии. Разрешённая выписка из американских рапортов Горлова и Гуниуса. Дальше — секретно.

Я расписался в получении, и капитан забрал свой лист. После его ухода раскрыл тетрадку на первой странице. Выписка оказалась короткой, но полезной. В Америке металлические патроны уже изготовляли машинами. Большинство описанных гильз были медными, с воспламенением по закраине донца, однако в казённом арсенале проводили опыты с капсюлем, расположенным внутри гильзы. Американские заводчики предлагали иностранным правительствам не только готовые изделия, но и машины с материалом для их производства.

Значит, к отдельному капсюлю в донце шли и там. Медная закраинная гильза под сильный заряд меня не устраивала, зато само направление опытов было верным. Гораздо важнее оказалось другое: Дюмон продавал латунный лист, а американцы уже готовы были продать завод целиком. Если в Туле не наладить своё производство, Россия купит вместе с чужим патроном и чужие станки.

Я закрыл выписку. В следующих рапортах из Америки должна была появиться ещё одна знакомая мне фамилия, но пока документы до неё не дошли. Тетрадку я убрал в дорожную папку.

К концу дня появился Голутвин. Он приехал в арсенал в пальто и перчатках и встретил меня возле приёмной.

— Иван Тимофеевич, у меня к тебе просьба, — начал купец. — Хватит сегодня над бумагами сидеть. Поедем ужинать, медаль отметим. Я стол на Большой Морской присмотрел, при гостинице. Кормят там хорошо, и за всё заплачу сам.

— Я бы поехал, Афанасий Петрович, только сперва разрешение нужно, — напомнил я. — По вашему приглашению меня за ворота не выпустят.

— Потому и приехал сам, — пояснил Голутвин. — Поговорю со штабс-ротмистром. Ты только скажи, согласен ли. Я ведь уже стол велел приготовить.

— Согласен, — заверил я. — В какой гостинице стол заказали?

Голутвин назвал дом. Адрес оказался тем самым, который был напечатан на карточке Дюмона.

— Бельгиец там остановился? — спросил я.

— Там, — подтвердил купец. — Он ко мне на днях сам заходил. Очень приятный господин, всё нашей мастерской интересовался. Сказал, что в Льеже такие работы высоко ценят, и просил случая с тобой побеседовать поближе. Я ему сообщил, что нынче тебя поздравить собираюсь. Обещал заглянуть, если будет свободен.

— Значит, Дюмон может оказаться за нашим столом.

— Может. Не вижу в том беды. Он человек торговый, с заводчиками знаком. А нам ещё неизвестно, где придётся инструмент покупать.

Я попросил Голутвина немного подождать и прошёл к Аверкиеву. Отчитываться о каждом своём шаге я теперь не обязан, но после карточки Дюмона с обещанными пятью тысячами франков ужин с ним мог вызвать лишние подозрения. Лучше штабс-ротмистр узнает о встрече от меня самого.

Аверкиев уже готовил вечерние записи.

— Ваше благородие, Афанасий Петрович приглашает меня на ужин в ресторан на Большой Морской, — сообщил я. — В той же гостинице остановился господин Дюмон. Голутвин говорит, тот обещал подойти. Счёл нужным предупредить вас прежде, чем ехать.

— Вы сами назначали ему встречу? — прищурился Аверкиев.

— Нет, — пояснил я. — После той карточки переписки между нами не было. Пригласил меня Голутвин, а что там будет и бельгиец, я узнал только сейчас

Аверкиев закрыл книгу и поднялся:

— Ужинайте. Я сяду за соседний стол и заплачу за себя сам. Если иностранец захочет передать письмо, деньги или какие-либо бумаги, сначала покажете мне. И не затягивайте до ночи: утром ещё могут потребоваться ваши подписи.

— Ясно.

Голутвин, узнав о согласовании, заметно повеселел, и мы отправились в гостиницу вместе с Аверкиевым. Купец всю дорогу пытался выяснить, когда получится вернуться в Тулу, и я объяснил, что остаётся дождаться подписанного предписания. Необходимые чертежи и перечень инструмента уже были готовы, а всё остальное предстояло решать по прибытии.

Ресторан оказался довольно людным. В зале горели лампы, возле окна сидели двое офицеров, за дальним столом переговаривались на иностранном языке. От кухни тянуло жареным мясом. Голутвин поздоровался с распорядителем, и нас проводили к приготовленному месту. Аверкиев выбрал стол в нескольких шагах, откуда хорошо видел нас и вход.

— Я ведь его тоже