Чисто Питерская Хтонь - Катерина Старк

Аккуратные, светлые луковички Смольного собора тоже что-то напоминают, но Лера никак не может вспомнить. Мысли хватаются за другое: хорошо, что у Кости есть ключи от квартиры, он присмотрит за бабушкой. Бабушка. Слово моментально вытесняющее все остальные. Из раза в раз Лера возвращается к мысли, что бабушка ищет все то же самое. То, чего Лера не знает в этом доме. Поэтому помочь не сможет. Как и Косте с этой чертовщиной, происходящей в городе. Наоборот, видимо. Всем она только мешает и чего приехала?

– Бесполезная ты, Лерка, – с бабушкиной интонацией проговаривает вслух и саму себя пугается, дергается. Смотрит через стекло, отделяющее ее на заднем сидении минивена, от сидящего рядом с водителем Шаховым. Но тот не слушает, скорее слушает, но не ее. Прижимает смартфон к уху с такой силой, будто если еще немного постараться, сможет вживить аппарат в мозг и вот тогда заживет…

Телефон в кармане вибрирует сообщением. Не потеряла его, бывает же. Пуш-уведомление показывает текст, даже открывать не нужно. Пусть Костя думает, что не увидела.

«Мы не виноваты, мы были детьми. Не я сказал – ты!», и Лера знает, о чем он, но не может согласиться. Поэтому просто выключает телефон и откидывается на спинку сидения. Тяжелые от усталости веки закрываются сами собой.

Дома тихо, будто никого нет. И у Артема получается убедить себя, что сейчас он просто заберет нужные книги и уедет, сразу. Потому что поезд через полтора часа.

Пробыв столько времени в Питере (Артем всеми силами пытается не думать «у Леры») он насмотрелся на просторные квартиры с высокими потолками и лепниной, можно сказать, привык. Правда, там («у Леры») никогда не было ощущения бесконечной прогулки по музею. Наверное, поэтому он никогда и не пытался вести себя тише воды, словно призрак. А здесь, в собственном доме, старается ступать бесшумно. Но паркет, за которым мама следит, как за любимым питомцем – выдает Артема ворчливым скрипом на раз и два, хоть и выглядит новеньким, вчера уложенным. И так все в квартире. Застывшее, старо-новое. Как в музее. Как на кладбище. С тех пор как отец ушел, мама не дает даже обои другие поклеить. Все приходится находить те самые.

Цокнув, Артем напоминает себе, что пришел за книгами и мысленно поторапливает себя. Потому что со вчерашнего дня в Питер не осталось рейсов. На дорогах пробки – люди пытаются уехать, захватив с собой как можно больше вещей. А поезд… Ну вот один еще поедет в город, чтобы забрать «высокопоставленных лиц». И Артему надо на вокзал успеть. Поэтому торопливо идет по коридору. Поэтому беглым взглядом полки сканирует, тут же находя необходимые корешки, и в рюкзак запихивает редкие тома про проклятия и сглазы. Вдруг это он не знает, что искать. Вдруг Лера справится. Книга к книге жмется, а Артем не обращает внимания на то, как мнутся уголки страниц. Торопится. Только чтобы избежать бесконечных разговоров, бесполезных споров и ругани.

– Тёмочка, ты?

Цокнув, Артем улыбается через силу и все-таки поворачивается к маме. «Не фортануло», – мелькает в голове.

– Ну а кто же еще, – подходит и едва обнимает.

Мама тут же отмечает и спортивную сумку у ног, и рюкзак за плечами.

– Опять уезжаешь? – эти плачущие нотки в голосе. Откуда они, если глаза сухие, словно пустыня?

– Работа.

– И где эта работа?

– Мам.

– Значит, в самое пекло тебя кидают.

Артем фыркает:

– То, что в Питере творится прямая противоположность пеклу, знаешь?

– Ты понял, о чем я, – гордо вздернув нос, парирует мама. – И ты знаешь, что я не в восторге.

– Да все обо всем в курсе. Знаешь, я тороплюсь…

– Потому что там ведьма, да?

Долгорукий замирает на середине движения, не завершив разворота. Будто он домушник какой и полквартиры вынести собрался, с ювелиркой и всяким таким, а его врасплох застали.

– С чего ты взяла?

– Ты переписывался с кем-то, всю неделю, – Артем открывает рот, чтобы парировать, но мама останавливает: – Не говори, что по работе.

– Тогда скажу, что это твоя стандартная паранойя.

– Сказал параноик, – мама дергает кусочек черного агата, висящий на шее. – Как? Помогает? – от этого тона становится холоднее, чем за все время в замерзающем Питере.

– Я позвоню, когда приеду, – тяжело вздыхает Артем и, едва приобняв маму, выходит из квартиры.

***

В полуденной летней Москве каждый куст и дерево, каждый светофор и табличка с названием улицы, все буквально кричит о том, как любит жизнь. Разве что вечно спешащие курьеры и водители, застрявшие в пробках, выбиваются из этого праздника жизни своими недовольными лицами. Остальные явно без ума от прогулок на Патриарших, от летних террас, ресторанчиков и кафе. Влюблены в поцелуи на набережной. Не могут думать ни о чем, кроме эспрессо, обязательно с тоником. А еще лучше взять апероль-шприц и смотреть в витрину на проходящих туда-сюда людей. Которые тоже наверняка одержимы прогулками по ВДНХ. Впереди еще два месяца самого жаркого за последние годы лета и думать о чем-то серьезном просто грешно.

Так говорит Юра, болтливый не для этой профессии, сослуживец. Юра предлагает Долгорукому задержаться, сходить в бар, посмотреть финал Лиги чемпионов.

– Ну что, Тёмыч, как думаешь, можно перенести твою командировку на сутки?

Артему хочется схватить Юру за лацканы пиджака и приложить головой к стенке, чтоб не нес всякий бред. И пнуть, да посильнее. И крикнуть: «Ну какой футбол? Ты вообще в курсе, что завтра просто не будет возможности попасть в целый город? Огромный, мать твою, город, отрезанный от остальной страны! Ты это понимаешь?», но сдерживается. Потому что знает – не понимает и не поймет. Здесь июнь вовсю цветет, никакие фото и видео не донесут, что в Питере все реально плохо. Аттракцион еще в марте давно вытеснен с первых полос СМИ другими новостями. «Погорячее», – с горечью думает Артем. И плевать, что там вместо ночных походов по барам – комендантский час, вместо финала Лиги чемпионов – эвакуация, вместо еды навынос – продуктовые карточки. И преступность такая, повсеместная, что за Леру страшно становится с ее знакомствами. Такая преступность, что даже главарь улицы Разбитых фонарей закрыл вход, отгородился. Сказал, что