Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин
План на зимний ремонт спускается в октябре.
В нём написано: восстановить одиннадцать комбайнов, девять тракторов, четыре сеялки, шесть косилок, и указаны сроки — к первому марта, к первому апреля.
Запчастей под этот план нет.
Их нет физически, ни по каким фондам: подшипники есть в апреле, вкладыши бывают, гидроцилиндров нет, электрооборудования нет с семьдесят девятого. Всё это знают, и всё это всё равно надо в план записать и по плану отчитаться.
Раньше это делалось так: Ситников, который был бригадиром до Лобанова, вообще ничего не писал.
Он вообще ничего не писал.
Он приходил в мастерскую, смотрел, что делают, и в конце месяца шёл к Сомову, и они вдвоём составляли отчёт из головы, и отчёт этот был ложью примерно наполовину, и никого это не смущало, потому что все понимали, что иначе нельзя.
Лобанов так не умеет.
Три недели он ходил по мастерской с фонариком.
Фонарик был у него китайский, из тех, что светят минут двадцать и потом садятся, и он с ним лазил под комбайны, стоящие под рубероидом за мастерской, и открывал бункеры, и щупал.
Над ним потихоньку смеялись.
Смеялись беззлобно: приходит бригадир, ложится под машину, светит, шевелит губами и пишет. Мишка это два раза показал в лицах, и получилось похоже.
Один раз он позвал меня.
— Лыткин, посмотри. Это вкладыш или мне кажется?
Я посмотрел. Это был вкладыш, и он был убитый.
— Убитый.
— Значит, пишу коренные.
— Иван Степаныч, коренных нет.
— Я знаю, что нет. — Он записал. — Я пишу, что надо.
Он завёл четвёртую тетрадь.
Первая — выход техники и выработка. Вторая — люди, табель, отгулы. Третья — заявки на запчасти. Четвёртая, октябрьская, — дефектовка: по каждой машине список того, что надо, с указанием, есть оно или нет.
Он её честно вёл три недели.
К концу третьей недели в ней было двести восемнадцать позиций, из которых в наличии было двадцать девять.
С этой тетрадью он пришёл на правление.
Правление было семнадцатого, в понедельник, и я на нём был, потому что меня опять позвал Сомов.
Лобанов доложил.
Доложил он ровно так, как привык за год: по списку, внятно, с цифрами. Сколько машин, что по каждой, чего нет.
Он говорил двенадцать минут.
Аркадий Павлович слушал его первые пять, а на шестой стал смотреть в окно, а на восьмой начал постукивать карандашом.
— Иван Степаныч.
— Да?
— Ты мне сейчас что докладываешь?
— Состояние по дефектовке.
— Я тебя не про состояние спросил. Я тебя спросил, к первому марта техника будет?
Лобанов посмотрел в тетрадь.
— Нет.
В кабинете стало тихо.
Дальше надо объяснить.
Он сказал правду.
Единственную правду, которая существовала в этом кабинете: при двухстах восемнадцати позициях дефицита и двадцати девяти в наличии техника к первому марта не будет, и не будет к первому апреля, и она вообще никогда не бывает, и её каждый год выводят в поле в мае в том состоянии, в каком она есть.
Все это знали.
Аркадий Павлович знал это лучше всех, потому что он председатель девятый год.
Но говорить это на правлении нельзя.
На правлении полагается сказать: «Будет. Работаем. Есть трудности по подшипникам, решаем через район». И тогда все кивнут, Гаврилыч запишет «решаем», и жизнь пойдёт дальше, и в марте будет то, что будет.
— То есть как «нет»? — спросил председатель.
— Так. Нет.
— А что ты предлагаешь?
— Я предлагаю сократить план.
Я закрыл глаза.
— Что сделать?
— Сократить план по восстановлению, — повторил Лобанов. — Оставить в нём то, что реально можем. Семь комбайнов вместо одиннадцати. Пять тракторов вместо девяти.
— И написать это в район.
— И написать это в район.
Аркадий Павлович положил карандаш.
— Иван Степаныч. — Голос у него был очень спокойный. — Ты давно бригадиром?
— Третий год.
— А я председателем девятый. И я тебе объясняю: план в район на сокращение не пишут. План в район пишут на выполнение. А потом, если не выполнили, объясняют почему.
— Так почему уже сейчас известно.
— Сейчас известно нам с тобой, — уточнил председатель. — А в феврале это будет известно им. Это разные вещи.
Тут бы всё и кончилось.
Ему велели бы переделать, он бы переделал, и никто бы ничего не запомнил.
Но встрял Тимофеев.
Тимофеев, главный инженер, у которого с Лобановым были свои счёты ещё с прошлой зимы, — и который, между прочим, сам за эту технику отвечал в первую очередь, — вдруг подал голос:
— Аркадий Павлович, разрешите.
— Говори.
— Я не понимаю, чего он мучается. — Тимофеев развёл руками. — Ну не хватает у нас снабжения, ну так и напишите нормально. Мы же не первый год. Взяли и записали: обеспечение ремонта ведётся в условиях ограниченной ресурсной базы. Всё.
В кабинете помолчали.
— Как? — переспросил Гаврилыч.
— В условиях ограниченной ресурсной базы.
Гаврилыч записал.
Аркадий Павлович подумал секунды три и кивнул.
— Вот. Вот это годится. Пиши так, Гаврилыч. И в план поставь одиннадцать, как спущено.
— А если не сделаем?
— А если не сделаем, у нас в отчёте будет написано, в каких мы условиях.
Я сидел на стуле у стены и очень тихо считал.
«Ограниченная ресурсная база».
Этой фразы я не произносил.
Я перебрал в голове всё, что произносил за последние два месяца, и этой фразы среди них не было, и придумал её сейчас Тимофеев, сам, из головы, за три секунды, в кабинете правления колхоза «Заря».
Он её не у меня взял.
Он её взял оттуда же, откуда я беру свои: из общего запаса, который у любого человека, работающего в такой системе, набирается сам собой, — и я четыре месяца подкладывал в этот запас, и он рос, и вот он начал производить сам.
Я это отметил и, честно говоря, испугался не сильно.
Гораздо сильнее меня в тот момент занимало другое.
Потому что Лобанов сидел красный.
Он сидел за столом, красный до шеи, с четвёртой тетрадью перед собой, и в этой тетради у него было двести