Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Вылазки из Вельчи начались на девятый день.

Первая была наглой. Шестеро вышли утром, открыто, по южной дороге, и пошли к Браневке — видимо, рассчитывали, что деревня не укреплена и что с шестью вооружёнными мужиками крестьяне спорить не станут.

Соловьёв послал мальчишку с вестью, и весть дошла до нас быстро.

Мы взяли их в поле, не доезжая до деревни.

Драки почти не вышло. Иван снёс первого вместе со щитом, Ярослава достала второго, остальные побросали оружие раньше, чем я успел до них добраться.

Четверых оставшихся я велел раздеть до рубах, отобрать оружие и сапоги и гнать обратно к крепости пешком.

— Не понял, — сказал Иван, глядя им вслед. — Мы их что, отпускаем?

— Ага, — по-простому ответил я.

— Тим, они ж вернутся и опять полезут.

— Они вернутся и сядут жрать, — возразил я и развернул коня. — У Хвата за стенами еды максимум на месяц, не зря ж он регулярно деревни обворовывал. А теперь там будут четыре лишних рта, которые ещё и расскажут остальным, как их гнали босиком через поле. Если бы я их убил, у него стало бы просторнее.

Иван обдумывал это всю дорогу до Браневки.

— Хитро, — сделал вывод Иван, а затем скромно улыбнулся. — Мне нравится.

Вторая вылазка случилась через две недели и выглядела уже иначе.

Десяток хватовских вышел ночью, врассыпную, без факелов, и двигался не по дорогам, а через лес. Они не собирались драться — они искали еду, и искали всерьёз, потому что лезли в такие места, куда сытый человек не полезет.

Троих взял Прохор, у своих ям.

Ещё четверых мы поймали на рассвете у брошенной заимки в двух верстах от Серебово, где они рыли прошлогодний погреб.

А трое, судя по докладам, не вернулись ни к нам, ни в крепость.

— Ушли, — сказал Прохор, когда мы считали по головам. — В лес и дальше. Я след видел, они на север двинули, к границе. Догонять?

— Нет, — покачал головой я. — Пусть идут.

Через неделю после этого начали приходить перебежчики.

Первый пришёл один, средь бела дня, по южной дороге, с поднятыми руками и без оружия. Он дошёл до поста Клима, сел на землю и сказал, что больше не может так жить. Его привезли в Озёрполь, накормили и допросили, и говорил он охотно.

— Хлеб кончился на исходе третьей недели, — рассказывал он, держа обеими руками миску и не выпуская её даже когда говорил. — Сперва по полмеры на человека давали, потом по четверти. Потом стали резать лошадей. Их шесть было, теперь две всего осталось.

Ярослава записывала за ним, сидя сбоку.

— Сколько вас там? — спросил я.

— Когда я уходил было двадцать два. Может, чуть меньше, за точность не поручусь, потому как считать нас перестали, — пленный отхлебнул из миски. — Двоих Хват повесил на той неделе.

— За что?

— За разговоры, — мужик поставил миску. — Они у костра говорили, что, мол, сдаться бы и дело с концом, барон вроде не зверь, отпускает же он. А их услышали и донесли. Хват их утром вывел во двор и вздёрнул на башенной балке. И висят они там до сих пор, Хват снимать не велел.

Иван, стоявший у стены, тихо выругался.

— Ещё что-нибудь? — спросил я.

— Гнус слёг, — мужик поскрёб бороду. — Маг наш. Дён десять как слёг и не встаёт. Лежит в башне, к нему только Хват и ходит.

— Заприте пока в подвале, — приказал я, когда пленный закончил есть.

За следующие полторы недели пришли ещё четверо, и все четверо сказали примерно то же самое. Только численность бойцов у Хвата всё уменьшалась: двадцать два, потом девятнадцать и семнадцать. Конины у них осталось на несколько дней. Но Хват из башни носу не показывал.

И только через месяц с небольшим блокады от крепости к посту Клима вышел человек с белой тряпкой на палке.

Его привели ко мне под вечер. Мужик лет сорока, худой так, что кафтан висел на нём мешком, и с руками, которые он всё время прятал за спину, потому что они тряслись.

— Барон Тарусин желает говорить с бароном Темниковым, — отбарабанил он заученное. — Лицом к лицу, в поле, без оружия и без обмана. По десять человек с каждой стороны, не ближе двадцати шагов от стола.

— Завтра в полдень, — сказал я. — Место выберу я.

Мужик только выдохнул и коротко поклонился. Когда его увели, Олаф подошёл к столу и оперся на него.

— Он мог бы прислать это письмом, — заметил он. — А прислал человека, который еле стоит на ногах. Нарочно, чтобы ты его увидел и решил, что у них там всё совсем плохо.

— У них там и правда всё совсем плохо, — возразил я.

— Значит, он хочет, чтобы ты в этом не сомневался, — Олаф выпрямился. — Стало быть, на встрече он будет доказывать обратное.

Место я выбрал сам: небольшое поле в полуверсте от крепости, между дорогой и склоном, открытое со всех сторон.

Стол поставили посередине. Две лавки, никаких навесов. Мои десять человек встали в двадцати шагах за моей спиной, его десять за его.

Сам же Хват пришёл пешком.

Я видел его раньше только издали, на стене. Вблизи он оказался не тем, кого я ожидал.

Лет под сорок, жилистый, среднего роста, с тяжёлыми плечами и короткой шеей. Лицо у него было солдатское: широкое, обветренное, с перебитой когда-то переносицей. Но глаза не солдатские — настороженные, быстрые, они успели оглядеть всё поле, пока он шёл к столу.

Одет он был хорошо. Лучше, чем мог себе позволить сотник: добротный кафтан, крашеный, с серебряной пряжкой на поясе и сапоги из мягкой кожи. Только сидело всё это на нём неловко, как на человеке, который к такому не привык.

И ещё, он не выглядел голодным. Это я отметил первым, когда он сел напротив. Щёки не ввалились, руки не дрожат, шея не высохла. Мужик с белым флагом вчера еле держался на ногах, а этот выглядел так, будто ел досыта не далее как утром.

— Барон Темников, — сказал Хват, усаживаясь. — Наслышан.

— А я о тебе нет, — я сел напротив. — О тебе я узнал случайно, когда получил эту землю.

Хват коротко усмехнулся, без особого веселья.

— Грамота, значица, — Хват полез за пазуху и выложил на стол две бумаги. — У меня тоже кое-что имеется.

Он развернул обе и подвинул ко мне.

Первая бумага была свидетельством о крещении. Приходская запись, заверенная печатью,