Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин
— Именно, Курбатов. Мне поручено наблюдать за исполнением дела государственной важности, Курбатов, — пояснил Аверкиев. — Чтобы отпущенные средства пошли по назначению, а ружья и патроны изготовили в срок. И чтобы о препятствиях начальство узнавало вовремя. За каждым вашим шагом ходить мне незачем.
Вот и договорились. Человек, который доложит о заводских проволочках, мне пригодится. А нянька — точно нет.
Оставшиеся дни ушли на оформление бумаг. Пришлось ещё раз сверить перечень инструментов, получить недостающие удостоверения и дождаться окончательного подписания предписания. После исправления батальонного пункта документ снова прошёл через канцелярию, но новых замечаний уже не возникло.
В понедельник нам объявили, что предписание для Тулы окончательно подписано. Казённый аванс выдали под отчёт нам с Голутвиным: оба расписались в получении средств и забрали расходные документы. Так мы получили и деньги на подготовку первой партии, и документы, без которых не могли начать закупки.
Афанасий Петрович заметно повеселел. До этого он то и дело справлялся о сроках, опасаясь, что нас задержат ещё на неделю.
— Ну, Иван Тимофеевич, теперь можно домой ехать! — объявил он, убирая бумаги в портфель. — Я уж людей в Туле распоряжусь собирать, пока ты добираешься. Лизавета со мной поедет, она все копии привезёт. Завтра же Наталью Гавриловну за книги посажу. Ты, главное, сам не задерживайся, — добавил Голутвин. — Без тебя ни ружья переделывать, ни патроны делать некому.
О предстоящем посещении Ладыгина купец узнал, когда мы обсуждали отъезд. Он сперва решил, что генерал пригласил нас обоих, но я объяснил, что письмо адресовано лично мне и речь идёт об осмотре уже переданного оружия.
Голутвин посмотрел на меня, затем захлопнул портфель.
— Ружьё моё, заказ мой, деньги генерал мне платил. А зовут опять тебя.
— После месяца охоты стоит проверить механизм, прежде чем переделывать сотню казённых ружей, — спокойно заметил я, не поддаваясь эмоциям.
— Понимаю. Только мог бы генерал и хозяина мастерской вспомнить. Ладно, езжай. А я пока в Туле станки осмотрю и рабочих соберу. Когда вернёшься, покажу, что успел приготовить.
Дневным поездом Голутвин с Лизой отправились в Москву. Я остался дожидаться вечернего отправления вместе с Аверкиевым. До отъезда требовалось сдать последние бумаги в арсенале и получить обратно дорожную папку, которую штабс-ротмистр забирал для проверки.
Вечерний поезд отправился по расписанию. Мы с Аверкиевым заняли места в одном вагоне, но в разных отделениях. Штабс-ротмистр заранее распорядился насчёт билетов и багажа, поэтому мне оставалось только поставить дорожную сумку под сиденье и убрать папку с документами на полку.
Впервые с конца декабря возле моей двери никто не стоял. Можно было выйти в коридор, не спрашивая разрешения у караульного. За окном уже стемнело. Поезд набрал скорость, колёса застучали на стыках рельсов, а в отделении стало достаточно тепло, чтобы снять сюртук. Я проверил, на месте ли дорожная папка, устроился поудобнее и вскоре заснул.
Проснулся уже на подъезде к Москве. За окнами тянулись заснеженные постройки, из труб поднимался дым, а поезд постепенно сбавлял ход. В соседнем отделении Аверкиев успел одеться и теперь просматривал какие-то бумаги:
— Доброе утро, Курбатов. До прибытия осталось немного. Проверьте свои вещи, чтобы потом не искать их по вагону.
— Доброе утро, ваше благородие, — отозвался я. — Всё на месте. Сам бы ещё немного поспал, но себя в вагоне забывать не стану.
Аверкиев посмотрел на меня с прежним невозмутимым выражением и вернулся к бумагам. Я собрал сумку, надел тулуп и дождался остановки. На платформе было многолюдно. Носильщики переносили чемоданы, возле вагонов толпились пассажиры, кто-то торопился к выходу, разыскивая извозчика. Мы отошли в сторону, чтобы не мешать разгрузке багажа.
Аверкиев отправил служителя узнать насчёт дальнейшей дороги, а сам предложил зайти в станционное помещение, где можно было выпить горячего чая.
За столом он достал из папки распоряжение о своём назначении и коротко объяснил, каким будет надзор после возвращения. В Туле ему предстояло поселиться в гостинице неподалёку от оружейного завода, мне разрешалось жить дома. Об отлучках за пределы города следовало сообщать заранее, письма и получаемые документы по-прежнему проходили через него. В самой мастерской он собирался появляться по мере необходимости, не вмешиваясь в техническую работу. Последнее меня вполне устраивало. Постоянный жандарм возле станка был бы лишним, особенно когда начнутся опыты с латунью и придётся привлекать новых рабочих.
— Ваше благородие, хотел уточнить один вопрос, — обратился я к нему, когда нам принесли чай. — Заводские бумаги, которые мне вручат, вы будете видеть в тот же день?
Аверкиев поставил чашку на блюдце.
— Бумаги по казённому заказу сперва попадут ко мне, Курбатов, — напомнил он. — Я отмечу, от кого и когда поступили, а потом передам вам под расписку.
— Под расписку — извольте, — кивнул я. — Только прошу передавать сразу. Пока бумага лежит на столе, работа стоит в мастерской.
— В тот же день и получите, — заверил Аверкиев и поднял палец. — Но и вы через мою голову распоряжений не отдавайте.
— Значит, договорились, — кивнул я. — Я соблюдаю порядок, вы не задерживаете бумаги. Глядишь, и ружья к сроку сдадим.
Штабс-ротмистр убрал распоряжение, но папку не закрыл:
— Есть ещё одно обстоятельство, Курбатов. Полковник Ремезов вашу строку из дела не вынул. Поручение у меня теперь другое, но к вашим словам он по-прежнему внимателен. Учитывайте это.
Речь шла о Плевне. В кабинете министра Ремезов спрашивал о ней при всех, а теперь каждое тульское донесение будут читать рядом с этой строкой.
— С полковником Резниковым мы этот вопрос уже уладили, ваше благородие, — напомнил я. — Теперь бы сдать ружья в срок. За них я и готов отвечать.
— Вот ими и занимайтесь, Курбатов, — заключил Аверкиев, закрывая папку, и убрал её в дорожную сумку.
Он посмотрел на часы и поднялся из-за стола. К этому времени служитель вернулся с известиями о дороге. Аверкиев выслушал его, распорядился перенести багаж и расплатился за чай. Я забрал свою сумку и дорожную папку. Выйдя на станционное крыльцо, мы остановились возле экипажа. Штабс-ротмистр ещё раз проверил, все ли вещи погружены, после чего велел кучеру ждать его распоряжения.
За Москвой дорога стала хуже. Сани то шли по укатанному снегу, то начинали подпрыгивать на замёрзших колеях. Аверкиев ехал во вторых санях, шагах в двадцати позади. Впервые за пять недель я сидел один и мог разложить бумаги на коленях, ни у кого не спрашивая.
Я же достал из папки