Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим
Гена собрал бумаги, затянул горловину и сел, привалившись к стене.
Тарасов ввёл в горницу Шварца и Рота. Шварца посадил в углу, Рота оставил у двери, а сам встал так, чтобы видеть обоих.
В дверном проёме появилась Марта. Она принесла отцовскую рубаху — старую, выстиранную, из грубого полотна, и чистую полосу ткани. Протянула мне.
— Вот. Рубаха отца, и это… на ногу.
Краузе, сидевший на полу, поднял голову. Он посмотрел на Марту и заговорил по-немецки, тихо, с тем почтением, которое у немцев появляется, когда они обращаются к женщине:
— Спасибо вам. Вы очень добры.
Марта посмотрела на него. Потом — на его повязку, на его лицо. И ответила по-немецки. Чисто, почти без акцента — только отдельные твёрдые согласные выдавали польское происхождение:
— Пожалуйста. И перестаньте пачкать пол кровью, я устала его намывать.
Краузе опешил, потом его губы едва заметно дрогнули, и он отвёл взгляд. Учитель истории из Франкфурта улыбнулся, потому что польская портниха, чинящая немецкие мундиры в чужом доме, сделала ему замечание на его родном языке.
Шварц, сидевший в углу, попробовал обратиться к ней как старший — глухо, сквозь кляп, но с той интонацией, к которой он привык в комендатуре. Марта не дослушала. Она забрала чашку, которую собиралась поставить возле него, и отдала Келлеру. Шварц замолчал.
Вот тут я кое-что увидел и понял. На столе стояла недоеденная холодная картошка, три штуки, в жестяной миске, с потемневшими краями. У окна стоял узел, уже явно собранный, перевязанный верёвкой, готовый к дороге.
— Ты собиралась уходить? — спросил я.
— Собиралась… только не думала, что придётся уходить сегодня.
— Куда?
— К сестре, в деревню.
— А почему сегодня?
— А ты сам как думаешь? — она прищурилась. — Пришёл ты, с пленными… как ты думаешь, когда патруль начнёт прочесывать дома?
Чёрт, вот тут я, конечно, не подумал… но…
— Как вы собирались уйти? — я кивнул на машинку. — Ты же явно её не бросишь?
Ответом был короткий кивок, после которого наступила тишина. Она не торопилась с ответом, поглядывая на моих пленников. Так что… ответ я услышал чуть позже, она шептала мне на ухо:
— Антон Рымша обещал нас вывести…
— Это кто?
— Колесник с улицы Бригидской. Он возит отремонтированные подводы на южную окраину. У него там мастерская… он обещал взять нас с отцом и машинку при ближайшем выезде. Но… придётся обратиться к нему сегодня.
— Рымша далеко?
— Через два огорода, — она говорила с удивлением, словно я должен был это знать. — Стас… из окна же видно…
«Чёрт… не хватало ещё, чтобы она засомневалась во мне… хотя, можно сослаться на контузию, если начнёт спрашивать».
— А ему можно доверять?
Она посмотрела на меня тем взглядом, который бывает у людей, переживших оккупацию.
— Стас, что с тобой? Твой дед же…
— Контузия, — тут же сообщил я. — У меня в башке — просто мясо, не иначе… в памяти… одна стрельба, да убийства врага… прости, я правда мало что помню, а если и помню, то кусками.
Через пять минут разговоров о жизни она отвела меня обратно на кухню и показала, где работает тот самый Антон. Из окна, выходившего в сад, действительно была видна мастерская, которая представляла собой приземистый сарай с двускатной крышей, отделённый от нас двумя огородами.
— Пусть твои люди уведут их отсюда, — она кивнула на пленных. — Стас… поехали с нами? Зачем тебе всё это? Люди… стрельба… пленные… Я знаю место, где нас примут и где мы будем в безопасности.
Глава 21
Я стоял у кухонного окна и смотрел на тот самый сарай с двускатной крышей, где ворота были распахнуты настежь. Да не просто так…
«Твою же ж…»
К этим воротам шли немецкие солдаты. Их было трое, ефрейтор, как я успел определить, шёл впереди, двое за ним, с карабинами на плечах. Шли не торопясь, по-хозяйски, как ходят люди, которые знают, что здесь им никто не посмеет перечить. Ефрейтор указал на ворота мастерской, что-то бросил через плечо, и один из солдат отделился, встал у забора, повернувшись лицом к улице. Второй остался у ворот.
— Марта, — я обернулся. — Солдаты идут к Рымше.
Она выронила полотенце, которым вытирала руки. И по одному выражению её лица было видно: в голове у неё промелькнуло лишь одно…
Всё, конец… никто никуда не поедет…
— Стас… — прошептала она и бросилась к окну, оттолкнув меня плечом.
Я не сопротивлялся. Она смотрела в то же окно, и пальцы её вцепились в подоконник.
— Нет, — она произнесла это ещё тише. — Нет, нет, нет… он же обещал. Нам нужно сегодня… а если…
«Хм, либо это просто проверка, либо он что-то обещал. А может, что-то натворил. Смысл паниковать?»
— Марта, выдохни и послушай меня, — я положил руку ей на плечо. — Сколько ему нужно, чтобы закончить подводы?
— Не знаю! Он сказал — к обеду будут готовы! Три подводы, одна со сломанной осью… и мы завтра… или послезавтра…
Она начала паниковать. Заикаться… трястись… Понимая, что сейчас она могла сделать какую-либо дурость, я развернул её к себе и посмотрел прямо в глаза:
— Я уверен, они пришли за подводами, а не за ним. Он полезный человек, как и ты… понимаешь?
Она начала поскуливать.
— Пожалуйста. Просто успокойся!
— Ты не знаешь, — она аж зарычала. — Ты не знаешь, что они делают, когда им нужно что-то срочное… ты не знаешь, ты не видел!
«Как это не видел? Всё я прекрасно видел…»
— Марта! — мне пришлось её встряхнуть. — Я знаю, что они делают. Я знаю лучше, чем ты думаешь! Но если мы сейчас выскочим туда всем скопом — мы погубим и Рымшу, и себя, и твоего отца. Понимаешь? Просто — успокойся, я сейчас что-нибудь придумаю.
Тарасов стоял в дверном проёме, и по его лицу я видел: он считает ситуацию отстойной. И он был прав. У нас было четверо пленных, двое из которых связаны, один из которых — Шварц, которого ищет весь гарнизон. Соваться таким составом на разведку — это означало подписать себе смертный приговор.
Так теперь ещё солдаты у мастерской колесника, который — единственный человек, способный вывезти Марту с отцом и швейной машиной. А может, и нас тоже… и Мишу не волновала судьба Марты и её отца, я был уверен.
— Огромный риск, — коротко резюмировал Тарасов. — Делать нам там нечего.
— Если что-то случится с Рымшей, — ответил я, не оборачиваясь, — Марта с отцом никуда не уедут. Ни сегодня,